страницы А.Лебедева [pagez.ru]
Начало: Тексты, справочники и документы

Игумен Авраам (Рейдман)
Благая часть. Беседы с монашествующими
Беседа 10. О любви к ближнему

Сегодня меня просили побеседовать на такую бесконечно обширную тему, на которую можно говорить очень много и которая часто отождествляется с самим христианством, - на тему о любви к ближнему. Святитель Иоанн Златоуст, обращаясь, конечно, к мирянам, говорит, что евангельские заповеди нужно начинать исполнять с дома, со своей семьи, но то же самое можно сказать и по отношению к монашествующим: заповеди нужно начинать исполнять со своего братства или сестринства. Вся жизнь человека проходит, в общем-то, в сравнительно узком кругу людей. Если это миряне, круг этот обычно составляют семья, сотрудники, соседи. В конечном счете человек общается постоянно всего лишь с несколькими десятками знакомых, включая родственников, и именно по отношению к этим людям он исполняет или, наоборот, нарушает заповеди. Так же, а может быть в еще большей степени, ограничен круг общения монашествующих. Они живут в замкнутом обществе, каждый день видят одних и тех же людей: на послушании или случайно - соседей по корпусу, - в принципе, окружение одно и то же. И вот, собственно, по отношению друг к другу заповеди нам и нужно исполнять, но именно по отношению друг к другу мы грешим.

Уйдя из мира, отрекшись от него и находясь в изоляции, мы только обезопасили себя от возможности совершать самые грубые и тяжкие грехи, но отнюдь не сделали для себя невозможным вообще какое-либо прегрешение. И поэтому мы должны внимательно следить за собой, за тем, как мы относимся к своим сестрам во Христе. В этом и заключается вся наша евангельская жизнь. Мы думаем, что исполнение Евангелия состоит в чем-то великом и смотрим на евангельские заповеди как на что-то почти невыполнимое, величественное или даже почти непостижимое. В каком-то смысле это так. Но можно посмотреть и иначе. Есть такое изречение Спасителя в Нагорной проповеди: "Кто будет учить других и сам исполнять эти малые заповеди, тот наречется великим в Царствии Небесном. А кто нарушит одну из малых сих заповедей, тот меньшим наречется в Царствии Небесном" (Мф.5:19). Святитель Игнатий говорит, что заповеди названы малыми потому, что они просты по своему изложению и переданы самым ясным языком, понятным и для необразованного, простого человека. Но мне кажется, что здесь можно увидеть еще один смысл. Пусть даже понимание святителя Игнатия является основным, а то, о чем я сейчас скажу, - второстепенно, в данном случае важно, чтобы между этими пониманиями не было противоречия. Для того чтобы правильно понять смысл этого изречения, проведем аналогию - вспомним другие слова Спасителя: "Не презрите одного из малых сих, ибо ангелы их на небесах выну видят лице Отца Моего Небесного" (Мф.18:10). То есть малым сим назван человек кажущийся ничтожным, презренным в наших глазах, хотя на самом деле он, может быть, и велик, потому что ангел его молится о нем Богу. Что в глазах большинства людей или в наших глазах кажется ничтожным, ничего не значащим, то в глазах Божьих велико. Часто люди истинно смиренные бывают презираемы окружающими. Так, например, в неизвестности и смирении жил наш уральский святой - праведный Симеон Верхотурский. Так в безвестности, в презрении и уничижении жил знаменитый и очень почитаемый в России угодник Божий - Алексий Человек Божий. Можно привести еще много примеров, скажем Христа ради юродивые, которые были презираемы или вообще почитались за сумасшедших, такие как Андрей Христа ради юродивый, Василий Блаженный и многие, многие другие. Десятки, может быть, сотни людей, считавшихся самыми ничтожными, были великими. Итак, здесь речь идет не о малости человека на самом деле, а о том, что человек мал в наших глазах, оттого что мы не можем угадать, не можем знать, что он из себя представляет. Нам он кажется каким-то тяжким грешником, достойным всякого презрения, тогда как мы не знаем ни его покаяния, ни подвигов, ни тайных добродетелей, ни тех причин, по которым он согрешил, или каких-то обстоятельств его жизни, воспитания, которые так или иначе его оправдывают, умаляют значение его греха. Поэтому судить о другом человеке мы практически не имеем никакой возможности.

По аналогии с этим рассуждением посмотрим теперь на то, что такое малая заповедь. Малая заповедь не потому называется малой, что она действительно малая, и не потому, что она легкая. Всякий христианин по собственному опыту знает, как трудно бывает исполнить евангельские предписания, евангельские заповеди. Я думаю, что малыми они называются из-за нашего отношения к ним, потому, что мы их презираем, считаем ничтожными, и это чаще всего случается именно в повседневной жизни. Теоретически, путем умозаключений мы понимаем их величие и значение, даже устрашаемся, но когда доходит до дела, мы почитаем их ничтожными и малыми и потому ими пренебрегаем. Возьмем заповедь из Нагорной проповеди: "Всякий гневающийся на брата своего всуе повинен есть суду. И всякий сказавший брату "рака", повинен есть сонмищу, а кто скажет "безумный", повинен есть геенне огненной" (Мф.5:22). Совершенно очевидное и даже страшное прещение налагает Господь - отлучение от Церкви. Тот же, кто оскорбляет своего брата, наказывается геенной огненной, и это весьма страшно, ужасно. Но мы эту заповедь презираем, почитаем ее ничтожной и действительно считаем малой, поэтому в отношениях между собой позволяем себе всевозможные неподобающие вещи, такие как гнев, раздражение. Для нас это что-то само собой разумеющееся. Мы находим много разных причин и оправданий для того, чтобы позволить себе действовать по страсти гнева и никак ее не останавливать, не сдерживать. То есть считаем, что причина, разрешающая нам гневаться, больше, чем заповедь. Заповедь, таким образом, кажется нам малой, а причина - серьезной, большой, великой. Так, почти о любой заповеди, касающейся отношений друг к другу, можно было бы сказать: мы ее презираем, почитаем малой и потому пренебрегаем ею, хотя теоретически любим читать Евангелие и желаем при помощи молитвы, при помощи внутреннего делания очистить свою душу и сделать ее вместилищем благодати, наполнить ее Божественной любовью. То есть молитву, покаяние, умное делание, может быть, даже послушание мы считаем делами великими, значимыми, полагаем, что при их помощи мы действительно можем достигнуть любви, а собственно те заповеди, которые обязывают нас проявлять любовь к ближнему, допустим о безгневии, целомудрии, неосуждении, да и многие другие, мы почитаем малыми, ничего не значащими. Поэтому Спаситель и говорит: "Кто нарушит (не все даже заповеди! - О.А.) одну из сих малых, тот меньшим наречется в Царствии Небесном". Быть же нареченным меньшим в Царствии Небесном может означать, что мы останемся вне его, а если даже и попадем туда, то окажемся самыми меньшими. Но это еще было бы, как говорится, полбеды: дай Бог, чтобы и меньшими, только бы быть в Царствии Небесном. Однако наречься меньшими в нем еще отнюдь не значит, что мы там будем.

Итак, в повседневной жизни мы должны "спуститься с неба на землю" и начать смотреть себе под ноги, чтобы не преткнуться, не упасть и не расшибиться. В повседневной монастырской жизни мы пренебрегаем отношением друг к другу, и у нас получается так: допустим, кто-то зашел в келью, хлопнул дверью нечаянно - мы раздражаемся, делаем замечание и считаем, что в этом нет ничего страшного. Или кто-то попросил помочь, скажем, по послушанию: какую-нибудь мелочь сделать, например, подержать кастрюлю, пока сестра что-нибудь принесет. Человек отказывается, потому что держать кастрюлю - это ничтожно: где ж тут заповедь? Заповеди такой нет: подумаешь, кастрюля какая-то. И под предлогом пренебрежения подобными "малозначащими" поступками мы на самом деле нарушаем заповедь. Да, мы любим Господа, да, мы искренне, внимательно молимся (я не говорю про нерадивых), мы чувствуем благодать во время Иисусовой молитвы, мы умиляемся, но в повседневных, как будто бы ничтожных, ситуациях, где естественно должна была бы проявиться любовь, "накопленная" при помощи молитвы в нашем сердце, мы всем этим пренебрегаем и заповеди попираем. Получается, что когда мы находимся в уединении, тогда мы еще способны мечтать о том, что мы любим ближнего, а когда начинаем общаться с людьми, то различными мелкими проявлениями страстей: раздражением, осуждением, ленью, эгоизмом (может быть, это нехристианский термин, но всем понятный), себялюбием (более точное слово) - мы показываем, что эти заповеди для нас ничего не значат, что они для нас малые. И становится ясным, что любви к ближнему у нас нет.

Апостол Иоанн Богослов говорит, что мы не можем любить Бога, Которого не видим, если не любим ближнего, которого видим. Потому что наш ближний - это образ Божий. И если у нас есть истинная, а не воображаемая, не мечтательная и не прелестная любовь к Богу, то она естественно будет проявляться на ближнем, даже и без всяких предварительных поучений. Тогда просто возникает в душе естественное желание чем-то угодить человеку, с которым ты сталкиваешься постоянно или нечаянно время от времени: желание сделать ему что-то доброе, в чем-то помочь, снизойти в тех случаях, когда он нас как-то обижает или в чем-то ущемляет. Это естественное проявление любви. Если есть у нас любовь к Богу, значит, должно быть и это. А если у нас нет такого великодушия, терпения, участливости, снисхождения к нашим ближним, то есть к тем, кто нас окружает, к ближним в самом буквальном смысле слова, физически близким, потому что они близко возле нас находятся, то в таком случае у нас и любви нет. Апостол Иоанн Богослов прямо так и говорит: "Как мы можем любить Бога, Которого не видим, если не любим ближнего, которого видим" (см. Ин.4:20), - то есть того человека, который сейчас перед нами, случайно ли я с ним столкнулся в коридоре или вместе работаю на послушании. Допустим, столкнулись люди, в общем-то ежедневно друг с другом не встречающиеся, например, из иконописной мастерской и певческого класса - они и являются в данном случае ближними друг другу в самом буквальном смысле слова, потому что находятся близ друг друга, видят друг друга, и если видящий ближнего не любит его, значит он не может любить и Бога, Которого не видит. В чем эта любовь должна проявляться? Опять же не в том, чтобы совершать что-либо выдающееся, экстраординарное, неповторимое и удивительное. Она может проявляться и не только в какой-либо помощи по послушанию, но даже в приветливом слове, взгляде или кивке головой. Не нужно думать, что это мало значит, ведь от нашего настроения (в особенности, когда мы его выражаем) часто зависит настроение людей, которые с нами общаются.

Я, конечно, не призываю вас к тому, чтобы вы все время улыбались, как американцы. Речь идет о приветливости, которая также описана в Евангелии. Спаситель сказал: "Если вы приветствуете только ваших друзей, то чем вы лучше язычников?" (см. Мф.5:47). То есть истинный христианин должен всех приветствовать. Между прочим, раньше в России это воспринималось совершенно буквально, и сейчас кое-где в деревнях или в маленьких провинциальных городках сохранилась традиция здороваться со всеми: идет по улице незнакомый тебе человек и говорит: "Здравствуйте". Или дети, которых научили говорить "здравствуйте", а кому говорить - не научили (школьники и особенно примерные школьницы), иногда просто по своей неопытности всем говорят: "Здравствуйте… Здравствуйте". И мне, например, нравится, когда мне так говорят. Одно это уже создает доброе настроение: встречает вас человек и желает, чтобы вы были здоровы, - что здесь плохого? В древности иначе приветствовали друг друга, говорили: "Радуйтесь" или "Радуйся". Это, может быть, еще более приятное приветствие, но важны не слова - суть состоит в том, что выражается доброе расположение к человеку. Этим приветливым отношением также делается добро, это тоже проявление любви, а отсутствие такой приветливости, естественно, подпадает под осуждение евангельской заповеди, раз мы приветствуем только своих друзей. На самом деле так и получается в монастыре, что те, кто друг с другом общается более близко, видя друг друга, улыбаются, а если встретят кого-то другого, наоборот, морщатся. Когда мы видим близкого, дорогого нам человека, у нас появляется доброе настроение, мы этому человеку всегда рады улыбнуться, а когда видим ту сестру, с которой мы не общаемся постоянно, у нас и улыбки не хватает, как будто у нас все улыбки на счету. То есть оказывается, что на деле мы не исполняем заповеди. Если даже одно приветствие имеет значение, то как можно считать малым и ничтожным делом помощь друг другу.

Конечно, вы можете сказать совершенно справедливо, что в нас нет любви, нет такой благодати. Может, мы и стараемся, и стремимся к этому, молимся, каемся, но в нас любви нет. Но ведь необходимо себя понуждать! Прежде всего должно быть покаяние, а также молитва - добродетель, которую Иоанн Лествичник называет матерью всех добродетелей, через которую приходят все остальные, в том числе, конечно же, и любовь. Но если в нас есть хотя бы малая благодать, она должна проявляться, а мы своим поведением, противоречащим Евангелию, не только не способствуем тому, чтобы исполнить заповедь, но, наоборот, изгоняем эту благодать из своей души. Каждый мелкий поступок, каждое мелкое нарушение заповеди, ничтожное, почти невидимое, не осознаваемое даже, изгоняет благодать из нашего сердца. И хотя мы молимся, каемся, может быть, очень внимательно прочитали четочное правило, почитали Евангелие и святых отцов, может быть, исповедались и причастились - и чувствуем в душе своей благодать, расположение к ближнему, но когда доходит до дела, то вместо доброго слова или некоторого терпения в ответ на неприязненные выпады в наш адрес мы отвечаем на зло злом, а подчас даже и на добро отвечаем злом. И благодать умаляется, а когда мы делаем еще один такой шаг - она умаляется еще, и мы вновь опустошены. Получается, что в течение нескольких часов мы теряем то, к чему готовились, может быть, целую неделю через молитву, откровение помыслов, исповедь и причащение. А когда мы пусты, мы уже действительно не можем заповеди исполнить: раньше могли, но не хотели, а сейчас хотим, да не можем.

Благодать Божия дает человеку возможность и свободу исполнить заповеданное. Об этом сказано в Евангелии от Иоанна: А те, которые от Бога родились, получили власть быть чадами Божиими (см. Ин.1:12-13). То есть те люди, которые родились от Бога свыше, через таинства, через покаяние, получили власть быть детьми Божиими - именно власть. Об этом говорит и Феофилакт Болгарский: "В нашей власти быть детьми Божиими и в нашей власти отказаться от этого царственного достоинства". Когда мы имеем в себе благодать, накопленную через покаяние, через послушание, состоящее из откровения помыслов и отсечения своей воли, через умное делание, через причащение Тела и Крови Христовых в особенности, тогда мы имеем свободу и власть, или возможность, исполнить заповеди, но мы этим пренебрегаем, потому что считаем, например, что помочь какой-нибудь сестре поднести ведро не имеет никакого отношения к Евангелию, что приветливо кивнуть головой - это просто вежливость, но не исполнение Евангелия. И, пренебрегая такими мелочами, мы позволяем себе посмеяться над своей сестрой, пошутить над ней, уязвить ее, пусть даже сравнительно невинно, и остаемся уверены, что тут нет никакого нарушения заповеди. Поступая так, мы теряем благодать, которой, может быть, было наполнено наше сердце и которая дает нам возможность творить добро - предоставляет нам свободу в делании добра. Образно говоря, в нашем сосуде образуются как бы мелкие отверстия, через которые драгоценная влага, благовонное вино благодати постепенно вытекает. И когда приходит момент исполнения заповеди и мы хотим ее исполнить, когда мы осознали, что это нужно сделать, может быть, и в каком-то достаточно очевидном для нас, ярко выраженном случае, - благодати уже нет и мы не имеем возможности и сил осуществить свое намерение: мы все потеряли, расточили по мелочам. Поэтому не нужно оправдываться великими добродетелями, чтобы не исполнять малого, не нужно оправдываться послушаниями, чтобы проявлять себялюбие.

Когда мы не хотим чего-либо сделать, у нас есть один простой ответ: "Нет благословения". На слова: "Помоги мне кастрюлю отнести" - говорим: "Нет благословения", или на просьбу: "Помоги мне в таком-то деле" - отвечаем: "Это не мое послушание", и так далее. Так люди замыкаются в себе, и там, где должна господствовать любовь, господствует такое же себялюбие, как в миру. У нас ведь не производство, где каждый исполняет свою операцию и не должен вникать в чужое дело. Не следует замыкаться в своих, так сказать, корпорациях: певчих, иконописцев, швей. Некоторые руководители послушаний, хотя на самом деле они самые обыкновенные послушницы, вообще царственный вид имеют. Считают, что их дело самое важное и почти единственно значимое в монастыре, остальное все просто чепуха. Есть некоторые послушницы, которые так увлечены своей духовной бранью, что вообще не обращают ни на кого внимания, считая, что их страдания столь невыносимы, а муки их утонченной и возвышенной души столь непостижимы, что как бы вся скорбь мира сосредоточилась в их душе и все стрелы врага направлены именно в их сердца, и по этой причине они имеют право вообще уже ничем не заниматься. Если и станут со скрипом, на одну треть свое послушание исполнять, то уж, конечно, помогать они никому не будут, потому что страдания их как бы все компенсируют, - наоборот, все должны этим послушницам сочувствовать. Допустим, если я злой, то я могу по-разному это оценить. Могу сказать так: какой я злой, какой я негодяй, никак не могу сдержаться, обуздать свой язык и ничего не способен стерпеть; а могу сказать иначе: вот какой я несчастный - так одержим страстью гнева, она меня так истязает, так мучает, я не могу найти покоя, почему мне никто не сочувствует, никто не помогает, всем-то я безразличен. Все это можно описать будто бы с точки зрения аскетической литературы, на самом же деле ты просто ходишь злой как собака, а делаешь из себя страдальца, тогда как, наоборот, никому от тебя спасения нет. И такой человек от своих "невыносимых страданий", естественно, позволяет себе показывать полное безразличие, совершенное равнодушие и даже какое-то непостижимое каменносердечие в тех ситуациях, когда надо бы проявить самое элементарное братское чувство по отношению к своим в действительности самым родным людям (такими должны быть для нас братья и сестры во Христе). Поэтому еще раз говорю: не нужно оправдываться послушаниями, своей сосредоточенностью, своим исихазмом (мол, я так молюсь, что не могу поднять ложку, которую ты уронила, потому что боюсь развлечься и все потерять) и под предлогом возвышенных добродетелей - умного делания и послушания - оставлять то, ради чего, собственно, они и совершаются. Ведь мы совершаем эти добродетели, чтобы исполнить заповеди, то есть добродетели - средство, а любовь - это цель.

Конечно, здесь нужно сделать некоторую оговорку: очень важно под предлогом любви не впасть в человекоугодие. Об этом говорит святитель Игнатий в своей проповеди "О заповеди любви к ближнему", где он замечательно истолковывает заповедь и говорит, что не нужно под предлогом любви к ближнему потакать человеческим страстям. Тут должно быть некоторое рассуждение. В монастыре человекоугодие может проявляться, допустим, так: какая-нибудь послушница от скуки шатается всюду, ей хочется поболтать, просто почесать языком (язык имеет такое свойство, что его руками нельзя почесать, а только разговаривая с кем-то, иначе зуд никак не унять), и вот она встречает другую сестру, которая, как ей кажется, проявляет любовь к ближнему, и начинает помогать ей чесать языком и свой заодно чешет. И хотя кажется, что это любовь к ближнему, но на самом деле это, конечно же, человекоугодие. Такое праздное времяпрепровождение, пустословие, часто сопровождается осуждением: какая-то сестра, скажем, недовольна другой сестрой, или своим послушанием, или строгостью, которую по отношению к ней проявили, и начинает осуждать монастырские порядки или кого-нибудь. И вместо того чтобы отойти или, возможно, даже унять эту сестру, попытаться ее усовестить, чтобы она не грешила, другая сестра начинает ее выслушивать, поддакивать, может быть, еще и своего добавит, и под предлогом все той же любви, сочувствия к сестре на самом деле угождает ее страстям и не любовь проявляет к ней - не спасает ее, не помогает ей встать, когда она преткнулась, а наоборот - падение ее усугубляет и еще укрепляет. Да и сама грешит. Это и есть человекоугодие. Мы часто ищем именно такой любви, и если кто-то не одобряет нашу страсть, нам кажется, что это враг, просто настоящий враг, ненавистник и убийца. Скажем, человека мучает страсть гнева, его просто все раздражает: где-нибудь лампочка не вкручена, дверь плохо закрывается, у кого-то подрясник рваный - ему кажется, что все вокруг не так и терпеть всю эту околесицу невозможно. Что здесь происходит? Это просто сумасшедший дом. И человек, одержимый страстью, ходит и ищет, чтобы кто-то с ним поговорил и сказал: "Да, точно, у нее такой рваный подрясник... да как же может эта послушница, если она в швейной мастерской работает, позорить свою мастерскую" - и т.д. Получается, что нам нужно, чтобы нас поддержали в нашем раздражении, вот тогда только мы считаем, что сестра нас любит, она нам сочувствует, она единственный человек в монастыре, который нас понимает, ведь "никто меня не поддерживает, никто мне не помогает, а у меня такие скорби: я так страдаю от всех этих ужасных беспорядков...". Именно такой любви к ближнему, путая ее с человекоугодием, мы хотим. Я нарочно привел утрированные примеры, но на самом деле они очень правдоподобные. Не нужно искать такой любви, которая в действительности является оправданием наших страстей.

В то же время нужно проявлять любовь к ближнему в самых элементарных, мелких вещах и не думать, что они мелкие. Потому что именно тут мы, собственно, заповедь и исполняем. Возможно, за всю нашу жизнь мы никогда ничего великого не совершим, не будет у нас случая сделать что-нибудь особенное (и дай Бог, чтобы не было, а то здесь, может быть, кое-кто мечтает о мученичестве, а ему кулак покажи, он затрясется от страха), и в таких мелочах, в таких почти незаметных вещах пройдет вся наша жизнь. И мы должны будем дать ответ именно в том, исполнили мы заповеди в этих мелочах или нет. Собственно, заповеди нужно исполнять везде, и это наш долг постоянный с утра и до вечера и с вечера до утра исполнять их во всем. В таких мелочах наша духовная жизнь и проявляется, то доброе, что в нас есть, либо развивается, либо, наоборот, увядает и глохнет, наподобие растений в саду, который никто не обрабатывает и не поливает. И мы, пренебрегая малым, фактически пренебрегаем Евангелием: нет Евангелия и негде его исполнять, потому что все вокруг нас одни мелочи, а крупного ничего нет. Но ведь если в мелочах мы не можем на грубое слово ответить терпением и кротостью и даже не видим своих преткновений, даже не замечаем, что грешим, то случись что-нибудь серьезное, где действительно человек будет испытываться: его вера, твердость, мужество, - то тем паче мы не сможем достойно ответить нашим гонителям и падем страшным падением. Потому давайте будем не просто заботиться о заповедях и добродетелях монашеских, таких как умное делание и послушание, но будем понимать, что благодаря этим добродетелям мы должны исполнить именно евангельские заповеди.

Собственно, я мог бы все это не говорить, а лишь напомнить вам начало книги святителя Игнатия (Брянчанинова) "Приношение современному монашеству", где он говорит, что монахи, которые построили свою жизнь и подвиг на тех или иных монашеских добродетелях или на каком-либо образе жизни, но пренебрегли евангельскими заповедями, падают страшным падением в том случае, если каким-то образом поколеблется привычный им образ жизни, на который они надеялись, и у них не будет уже возможности исполнять какую-нибудь добродетель, на которую они единственно уповали. Жизнь монашеская должна быть построена на евангельских заповедях, а добродетели - средства, которыми мы иногда можем пользоваться, но иногда такой возможности нет. Например, уединение не всегда в нашей власти, и умным деланием не всегда можно заниматься, и послушание тоже не всегда уместно - бывает, нужно и инициативу проявить. А у нас такое послушание, которого, наверное, у египетских отшельников не было. "Нет благословения" - и все, хоть умри кто с голоду или от холода на наших глазах. "Дайте попить" - "Нет благословения". Бывают случаи, когда нужно какое-то участие, я уж не говорю о любви, просто участие проявить к людям: к паломникам, к каким-то приезжим или к некоторым сестрам, может быть, больным или неопытным, к новичкам - и спросить: "Что у тебя случилось?" или "Кого вы ждете?", "Кого позвать?" Но у нас один ответ: "Нет благословения". А ведь мы можем глубоко ранить человека. Допустим, пришел в монастырь паломник или кто-то по делам, ты же не знаешь, кого ты принимаешь - может, это какой-нибудь царь будущий, или богатый человек, который сейчас всех купит и продаст, а ты по отношению к нему грубо себя повел. На самом деле, даже из соображений здравого смысла такое поведение неразумно.

Авраам принял Ангелов, не зная, кто они такие, как странников, и это вменилось ему в праведность. (Конечно, я имею в виду праведного Авраама, не себя, хоть я и стремлюсь ему подражать, и мне всегда очень помогало то, что я старался ко всем людям по-доброму относиться: быть гостеприимным, всех вежливо принимать. Потом эти люди мне большую службу сослужили. А если и не помогали, тоже хорошо, ничего страшного. Подумаешь, человека накормил, от меня кусок не отпадет.) Вот так же, как Авраам, и мы должны поступать, потому что мы не знаем, кого принимаем. А правильнее сказать, мы знаем, да опять же и это почитаем малой заповедью. Спаситель сказал, что тот, кто принимает одного из малых сих, Меня принимает (см. Мф.18:5, Лк.9:48). Значит, принимая любого человека, который пришел к нам, пусть малого, то есть ничтожного в наших глазах, мы принимаем Христа, мы делаем добро Самому Христу. Пусть даже человек будет неверующий, нас это не касается, это его внутреннее состояние, и он за него сам перед Богом отвечает, к тому же благодаря нашей доброте он может обратиться к вере. Расскажу такой случай: один интеллигентный человек, которого пытались обратить в христианство (вообще все это происходило в интеллигентской среде), увлекался античной философией, индийскими всякими учениями, как в наше время принято среди людей интеллигентных. И никто не мог ему доказать истинность Православия. И вот после очередной такой беседы один из участников спора, прощаясь с ним, поскольку тот все-таки называл себя христианином, хотя на самом деле у него в голове была путаница, по христианскому обычаю его троекратно поцеловал. Собственно, лести не было, это была просто вежливость, приветливость, а на того человека она оказала потрясающее действие и послужила тем окончательным моментом, который сделал его православным человеком. Поэтому не нужно пренебрегать людьми, не нужно к ним холодно относиться. Надо быть участливым, несмотря на то, что ты, может быть, и потеряешь одну минуту, ничего из-за этого не случится. То есть не нужно прикрываться возвышенными добродетелями, а необходимо постоянно понуждать себя быть внимательным к ближним. Если даже в нас нет истинной сердечной любви, мы ее пока еще не приобрели, то будем себя заставлять и следить за собой, не будем думать, что есть мелкие заповеди и что какая-нибудь серьезная причина оправдывает нарушение, как нам кажется, ничтожной заповеди, - такого не бывает.

Конечно, к сожалению, случается, что мы, совершая какое-нибудь послушание для монастыря, грешим, допустим, раздражением, но по крайней мере оправдывать себя не нужно, но обязательно в этом каяться и бороться с собой. Желательно и доброе дело делать, и страсти не поддаваться, а мы считаем, что делаем какое-то великое доброе дело, а мелочи нам простятся. На самом деле есть одно великое доброе дело и вообще одно доброе дело - это исполнение Евангелия, больше никаких дел у нас нет. Это как раз и есть наше дело: когда мы произносим слова "умное делание", то подразумеваем под ними не только внимательную Иисусову молитву, даже с какими-либо благодатными ощущениями и переживаниями, а именно внутреннее исполнение заповедей, начиная с помыслов. Вот это, собственно, и есть умное делание, умное дело, дело нашего ума. Если мы прежде в уме исполним заповеди, тогда мы и в поступках совершим их, а если в уме нарушим, тогда и поступки наши будут нарушением Евангелия. Так же и послушание - это средство для того, чтобы отсечь все греховные желания, чтобы научиться владеть своей волей, управлять ей согласно воле Божественной, то есть Евангелию, потому что Божественная воля изображена именно в Евангелии, а не в каком-то особенном откровении, лично данном кому-то. Одно есть откровение - Евангелие, в котором Божественная воля и заключается: не в том, чтобы пойти сесть на третий или второй троллейбус, а чтобы не раздражаться, быть кротким и так далее. А мы все ищем чего-то необыкновенного. Так, помню, одно время особенной популярностью пользовалась книга, составленная по проповедям святителя Иоанна Тобольского, - "Илиотропион, или о сообразовании человеческой воли с волей Божественной". Все покупали эту книгу и хотели в ней, как в какой-то гадательной книге, найти решение конкретно для себя, что лично ему нужно делать; а там просто говорилось о делании добродетелей, об исполнении Евангелия, конечно, прежде всего в приложении к мирянам. Но ничего особенного, что лично мне нужно, там не было: в какой монастырь пойти, например, или на какую работу устроиться; мы же именно так понимаем Божественную волю. А она изображена в Евангелии. В творениях святых отцов опять же ничего нового нет, а есть толкование Евангелия или изложение того Предания, в рамках которого только и можно правильно понять Священное Писание. Поэтому не будем искать чего-то нового и особенного. Откровением для нас должно стать Евангелие; иначе говоря, то откровение, которое преподано для всех, должно стать нашим личным откровением, мы должны его пережить и понять, как нам исполнить ту или иную заповедь. Вот это и есть воля Божия.

Послушание и отсечение своей воли для того и совершается, потому и признается одной из важнейших добродетелей, что научает нас именно исполнению Евангелия. И получается, что умное делание нас учит начинать исполнение Евангелия еще внутри самих себя, в уме, в душе, послушание же нас учит отсекать свои собственные пожелания ради того, чтобы подчиниться евангельским заповедям. А у нас выходит так, что мы теоретически все это принимаем, а сами заповеди, ради которых прибегаем к умному деланию и послушанию, отвергаем. Получается, что мы сами сеем и сами же вытаптываем, и так без конца. Итак, не будем свои грехи извинять послушанием, не будем оправдываться, а если согрешили, станем укорять себя и каяться нелицемерно, то есть исправляться. Вот и все, что я хотел сказать о любви к ближнему, как я ее понимаю. Эту беседу можно было бы приложить и к мирянам, потому что в ней ничего особенного, что относилось бы только к монашествующим, нет. Еще раз хочу напомнить, чтобы в вас не было человекоугодия, не было любви без рассуждения, а то кто-нибудь начнет сейчас же раздавать монастырское имущество. Я думаю, это нехорошо. Должно быть рассуждение, а если не хватает рассуждения, обратитесь к старицам, обратитесь к настоятельнице, к духовнику и решайте; пусть с промедлением, но что-то делайте - не пренебрегайте исполнением заповедей под тем предлогом, что у вас нет благословения их исполнять.

Вопрос. Иногда бывает, что ты торопишься на послушание, а сестры просят о чем-нибудь. Ты выполняешь просьбу и опаздываешь, старшая сестра делает тебе замечание. Лучше выполнить просьбу сестры и потерпеть замечание или извиниться и не опаздывать на послушание, то есть помогать не за счет послушания?

Ответ. Я думаю, что можно помочь и как-то объяснить просто: "Прости меня, но я так-то и так-то сделала". Потому что если мы будем отказывать в помощи все время - мы всегда найдем на то причину: или чтобы не опаздывать на послушание, или еще что-нибудь. Думаю, нет ничего страшного в том, что человек на десять минут опоздал, потому что он кому-то помог. Мы же не в армии и не при Сталине; тогда опаздывал человек на работу - его сразу забирали в "черный воронок", закрытую машину без окон, и везли в неизвестном направлении, потом давали ему пять, десять, двенадцать лет.

Вопрос. Можно ли делать замечания сестрам, например, просить не шуметь, когда мешают спать?

Ответ. Конечно, можно. Но только надо все делать спокойно, добродушно. Если кто-то способен шум вытерпеть, то лучше всего терпеть. А если нет, то предпочтительнее сделать замечание в дружелюбном тоне, чем терпеть, внутренне кипеть, а потом не выдержать и закричать.

Вопрос. Не очень понимаю, вредит ли человеку, на которого раздражаешься, это раздражение, если внешне не выражать его?

Ответ. Я думаю, оно вредит только тому, кто раздражается. Но раз ты как-то сдержалась, то это уже кое-что, уже какой-то результат: если ты снаружи не проявила раздражения, значит, ты можешь его постепенно побороть, а если ты проявила его вовне, значит, ты соблазнила еще и сестру.

Вопрос. Я, действительно, раздражаюсь на всякие мелочи и мне очень сильно, невыносимо больно от этих помыслов. Они мне самой уже надоели, я их понести и терпеть не могу. А как от них оторваться и отвлечься, как с ними бороться, как не принимать, что делать в тот момент, когда они сильно находят?

Ответ. Сестры, вы поймите, я не сказал вам: не грешите больше с этой беседы, ни на кого не раздражайтесь. Это невозможно. Я говорил о том, что нужно бороться с этим и не считать, что есть какие-то мелочи, в которых можно себя оправдать. Вот о чем я говорил. А как бороться - это уже другой вопрос. Читать Иисусову молитву, отсекать помыслы, и, конечно, откровение помыслов имеет большое значение. Вот так и бороться. То есть наша беседа была не о том, чтобы не поддаваться страстям совершенно, потому что для новоначального это невозможно; но для достижения даже не бесстрастия, а состояния, когда мы хоть сколько-нибудь собой владеем, необходимо долгое время. Речь идет о том, чтобы не считать наше повседневное общение такой мелочью, к которой вообще неприложимы понятия нравственности, - вот о чем я говорил.

Вопрос. Как быть с бомжами и нищими, которые постоянно ходят в храм и просят денег и продуктов, да еще одни и те же? Я всегда смущаюсь, а вдруг я проявляю нечувствие, немилосердие, то есть не исполняю заповедь.

Ответ. С такими людьми нужно обращаться так, чтобы, с одной стороны, проявить к ним милосердие, с другой - держать их на расстоянии, потому что это люди не только нуждающиеся, но в большинстве своем и развращенные, опустившиеся, способные украсть или еще какую-нибудь гадость сделать. Поэтому мы и помогать им должны, и должны себя обезопасить от них, чтобы просто не заразиться какой-нибудь, допустим, кожной болезнью или педикулезом. Надо балансировать на грани: помогать им, но держать и себя, и других сестер в безопасности от них. Варсонофий Великий советует людям, которые не достойны доверия, давать хлеб и отпускать - накормить, может, или с собой что-то дать. Это очень трудно - и не цинично относиться к таким людям, и в то же время глупостей не делать. Вообще, я не могу дать универсальный совет, я сам порой ошибаюсь; как тут определишь - и человека нуждающегося боишься обидеть, и не хочешь потакать таким вот обманщикам. Очень трудно. Все равно когда-то угадаешь, когда-то ошибешься. Что мы можем сделать?

Вопрос. Мне кажется, что в монастыре я стала холоднее, даже менее вежливой, чем была в миру, потому что уклад жизни, порядки монастыря многому препятствуют.

Ответ. Я не говорил о вежливости в том смысле, что нужно говорить "пожалуйста", "будьте добры", "будьте любезны", "извините" и так далее. Я говорил, что, на худой конец, лучше уж вежливость проявить, но на самом деле нужно быть действительно участливым. Вежливость в монастыре исчезает, как и в семье, где очень трудно себе представить, чтобы все между собой были вежливы. Зачастую даже очень культурные и вежливые люди внутри семьи друг с другом обращаются просто - так и у нас получается. Искусственные средства, прикрывающие отсутствие любви (потому что такова, собственно, и есть вежливость), должны исчезнуть, и необходимо, чтобы вместо них появилась настоящая любовь. Совсем не обязательно употреблять такие волшебные слова, как "спасибо" или "пожалуйста", которым в школе учили, но можно сказать одни и те же слова резко, а можно благожелательно, это зависит от интонации, с какой они произносятся, или от ситуации. Вот о чем идет речь. В миру мы часто бываем вежливыми из-за человекоугодия. С чужим человеком на работе проще, а внутри семьи (можно сравнить нашу монастырскую жизнь с семейной жизнью) любовь проявить труднее. Тут уже настоящее чувство должно быть, а не какая-то вежливость, прикрывающая безразличие.

Вопрос. Слышала, что миряне упрекают нас в холодности и невнимании. Но ведь у них свое представление о жизни, об отношениях между людьми. Почему мы должны вести себя по их меркам, тем более здесь, в монастыре?

Ответ. Нет, конечно, мы не должны вести себя по меркам мирян, но мы и соблазнять их тоже не должны. Как я говорил, нужно отличать любовь от человекоугодия. Часто миряне под любовью понимают человекоугодие: вежливость, ненужный светский разговор без всякой темы. Это лишнее, а приветливость, доброе отношение, участие должно быть. Поэтому мы не можем, конечно, идти на поводу у мирян, но и не должны строить из себя исихастов, людей настолько углубившихся в молитву, что нам нет дела ни до чего внешнего. Мы позволяем себе долго празднословить друг с другом, говоря о своих собственных делах, а когда нужно спросить у какого-нибудь мирянина, для чего он пришел и кого он ждет, чтобы ему подсказать, что делать, или позвать кого-то, тогда уже мы становимся исихастами. Не нужно, конечно, вступать в излишние разговоры, особенно тем сестрам, которые часто сталкиваются с мирянами, например, в храме, не всякому это полезно, но участие должно быть. Если тебе задают богословский вопрос, а ты не знаешь ответ на него, то незачем что-либо изобретать; и если у тебя нет благословения поучать на нравственную тему, на эту тему и не говори, но что-то доброе сказать, буквально два-три слова, ты можешь, например: "Сейчас, подождите, мы позовем священника". Или пусть человек стоит и часами ждет? Почему нельзя подойти и спросить у него: "В чем вы нуждаетесь?", "Для чего вы пришли?" или "Кого вы ждете?" А потом подсказать ему: "Сейчас батюшка выйдет" или "Извините, но батюшки нет", - разве это человекоугодие? Или в этом проявляется угождение мирянам? Когда-то же и вы сами были в таком положении, хоть это вспомните - нравилось ли вам, когда с вами обращались грубо? Или приятнее было, когда к вам внимательно, сочувственно относились, когда вас выслушивали, помогали, подсказывали?

Вопрос. Иногда я хочу чем-нибудь помочь сестре или, как вы говорили сегодня, поприветствовать или посочувствовать, но сразу вспоминаю, что я очень тщеславная, тогда смущаюсь, что опять начну гордиться и тщеславиться. Как быть?

Ответ. Ничего страшного. Если ты поприветствуешь сестру, то будешь гордиться и тщеславиться этим, а не поприветствуешь - будешь тщеславиться тем, какая ты смиренная. Лучше поприветствовать и немножко поддаться страсти, чем не иметь тщеславия, но и не проявить любви. Лучше подать добродетель, пусть немного и поддадимся тщеславию, но главную добродетель все-таки исполним. Хотя, конечно, нужно и добродетель исполнять, и с тщеславием бороться. Но мы должны иметь в виду, что эта страсть следует за любой добродетелью, за любым добрым делом всегда, и мы не можем заранее себя от нее оградить. Как сказал Иоанн Лествичник, все демоны радуются о падении человека, а демон - бес тщеславия радуется о добрых делах. Но что же тогда, и добрых дел не совершать? Нет, будем совершать их и бороться с тщеславием.

Вопрос. Иногда бывает, что какая-либо сестра делится со мной своей радостью, а мне кажется, что если я поддержу в ней эту радость, то буду человекоугодничать, или все же нужно приветливо и участливо к ней отнестись?

Ответ. Я думаю, конечно, нужно приветливо отнестись. Если же ты считаешь, что эта радость по предмету недостойному или плохому, тогда нужно рассказать старице этой сестры. А самому надо все равно быть с человеком приветливым и не огорчать его, не брать на себя роль судьи, потому что эту роль нам никто не доверял. Это должна делать только старица.

Вопрос. Живя в монастыре, я поняла, да и старица подтвердила, что на самом деле я - эгоистка и никто мне не нужен, хотя внешне я вежливая, не всегда правда. Как избавиться от внутреннего холода?

Ответ. Конечно, нужно понуждать себя по-доброму ко всем относиться, делать добро, не пренебрегая многочисленными мелочами, - это, так сказать, тактическая задача, сегодняшняя. А стратегическая, дальняя - это каяться и молиться, и через покаяние в нас вместе с приобретением благодати начнет действовать и любовь. Тогда уже мы по отношению к ближнему будем действовать с любовью не по принуждению, не потому, что так нужно, а потому, что так велит нам сердце и это становится для нас естественным.

Вопрос. Во мне в последнее время сильно стала действовать злопамятность. Как легче всего от таких мыслей избавиться?

Ответ. Наверное, нужно молиться за человека, который тебя обидел и по отношению к которому в тебе действует эта страсть, стараться с ним быть особенно приветливым, сделать ему какое-то одолжение, если есть возможность; не пренебречь представившимся случаем ему в чем-то помочь и таким образом заставлять себя противостоять страсти, не забывая в то же время исповедоваться в этих помыслах. Иными словами, нужно молиться - не только за этого человека, но вообще против помыслов злопамятности, стараться делать добро этому человеку и обязательно постоянно каяться, хотя бы злопамятство к тебе подступало десять раз на день и не оставляло долгое время.

Вопрос. Иногда когда помогаешь кому-нибудь, то явно нарушаешь монастырский устав. Как быть, лучше помочь или нет?

Ответ. Все нужно делать с умом. Здесь не может быть одного общего решения, поэтому лучше посоветоваться со старицей, которая, принимая во внимание конкретные обстоятельства, а также твой характер и твои слабости, скажет, как это полезней для тебя было бы сделать. Конечно, монастырский устав не выше заповедей; другое дело, когда мы под предлогом заповедей исполняем свою волю и грешим, но если нам точно известно, что этого требует заповедь, то, конечно, это выше устава. Я напомню вам такой пример, вы его все знаете. Как-то к Моисею Мурину пришли странники. Он приготовил им пищу на огне, хотя в его скитской пустыне запрещено было разводить огонь и вкушать вареную пищу, здесь ели только сырые овощи, когда они были, а в основном употребляли сухари и воду, даже соль и та считалась роскошью. Он же сварил им еду, сделав это не из чревоугодия, конечно, а ради того, чтобы накормить людей, пришедших издалека. Скитские монахи пожаловались своему пресвитеру, который был у них кем-то вроде игумена. Тот ответил: "Хорошо, я сделаю ему замечание". Заметьте, что они не Моисею Мурину сказали, а пожаловались пресвитеру, то есть равный равному не посмел говорить, и поэтому в их поступке, пусть неправильном в целом, все-таки есть пример для подражания. Когда же все собрались в церковь в обычное время, может быть в воскресный день, пресвитер сказал: "Моисей нарушил закон человеческий, но соблюл закон Божеский", - то есть он нарушил устав скитской пустыни, но исполнил заповедь любви к ближнему. Это пример для всех нас. Но это вовсе не значит, что все кому не лень, не понимая сути того или иного поступка, могут нарушать устав и оправдываться тем, что они исполняют заповеди. Все должно быть только с благословения, с совета и с большой осторожностью.

Вопрос. Бывает, что когда угождаешь сестре или появляется намерение ей помочь, тут же возникает смущение оттого, что сочувствуешь помыслу просто понравиться ей, расположить ее к себе, подчинить. В таком случае как помочь сестре в ее нужде? В случае же когда на какую-то помощь сестре возьму благословение старицы, то не появляется сочувствия к лукавым помыслам.

Ответ. Вот видишь - берешь благословение и сочувствия к ним нет. Но мне кажется, что если даже и примешивается к доброму что-то нечистое, нужно все равно помочь, а потом исповедаться и избавляться от этой нечистой примеси, от желания, чтобы к тебе хорошо относились. Поддержать сестру, потому что она-то в самом деле нуждается в помощи, необходимо, если же ты будешь думать, как бы самой не согрешить, то и человеку не поможешь. В первую очередь нужно думать о другом человеке, а потом уже о самом себе.

Вопрос. Вы говорите, что в монастыре вежливость должна исчезнуть, но однажды, когда во время службы все сестры ждали момента, чтобы войти в церковь, пришел один благодетель, и, когда он проходил мимо сестер, ни одна из них с ним не поздоровалась. Меня это очень смутило. Как же быть, объясните, пожалуйста?

Ответ. Я же говорю, что нужно быть приветливыми. Когда человеку говорят о приветливости, то он отождествляет ее с вежливостью. Под вежливостью святые отцы имеют в виду, когда кто-нибудь при помощи разных слов и манер делает вид, что он относится к человеку по-доброму, тогда как тот ему совершенно безразличен; то есть вежливость тогда прикрывает внутреннюю холодность. Это нам не нужно. А приветливость - это понуждение себя к доброму расположению, выражающемуся в том числе и внешне. Надо отличать лицемерие от понуждения. Вежливость - это вошедшее в обычай лицемерие, а приветливость, повторюсь, - это понуждение себя к доброму расположению.

Вопрос. В Евангелии написано: "…Яко прииде Ему час, да прейдет от мира сего ко Отцу" (Ин.13:1). Что здесь имеется в виду? Здесь говорится о переходе естества человеческого?

Ответ. Конечно, Господь Иисус Христос как Бог всегда пребывает одесную Отца, и всегда единосущен Отцу, и никогда от Него не отлучается. И поэтому когда говорится о переходе от мира сего к Отцу, то здесь имеется в виду человеческое естество Господа, которое должно покинуть этот мир и перейти в небесные сферы, и уже как Человек Господь Иисус Христос, Своим человеческим естеством, а не только Божеством, воссядет одесную Бога Отца. Когда мы читаем Евангелие, нельзя изречения о Господе воспринимать одинаково, потому что одни изречения относятся только к Его человеческой природе, другие - только к Божественной, иные - к обоим естествам, иные относятся к Нему до вочеловечения, иные - после вочеловечивания, иные - по Воскресении и Вознесении и так далее, и нужно различать, какое изречение к какой части Его естества и к какому времени Его бытия приложимо, тогда не будет путаницы. А когда мы берем одно изречение, относящееся, допустим, к человеческому естеству, и абсолютизируем его, то из этого уже может получиться ересь, отрицающая Божественность Господа Иисуса Христа. Или когда мы обобщаем какое-то изречение, говорящее о Его о Божеской природе, то можем впасть в противоположную ересь монофизитов, смешивающих Божескую и человеческую природы и умаляющих последнюю.

Вопрос. Почему картина мира, представленная в "Точном изложении Православной Веры" Иоанна Дамаскина, так расходится с той, какую мы имеем сейчас?

Ответ. Там представлены научные знания, современные Иоанну Дамаскину, поэтому, конечно, он мог ошибаться. В том, что он говорит о собственно богословских истинах, не может быть никаких отклонений, никаких исправлений и уточнений - это не подверглось никаким изменениям. Там же, где он опирался не на откровения, а на достижения современной ему науки, точнее античной (потому что во времена Византии научное развитие было традиционным и, скорее, малоподвижным, использующим знание античного мира), он, конечно, мог ошибаться, ничего удивительного нет. Из этого можно извлечь урок, что науке никогда верить нельзя, какими бы достоверными ее достижения ни казались современнику.

Вопрос. Вы как-то в одной из проповедей говорили, что Иоанн Креститель посылал своих учеников к Спасителю с вопросом, Он ли ожидаемый Мессия или нужно ждать другого, не потому, что сам сомневался, а потому, что хотел своих учеников убедить. А вот у нас в храме читали такое толкование, будто он посылал своих учеников по той причине, что ожидал уже смерти и вдруг у него возникло сомнение, не напрасен ли его подвиг. Такое толкование тоже возможно?

Ответ. Я высказывал мнение святоотеческое - Феофилакта Болгарского, а толкование, о котором говорите вы, может быть, более современное. Иоанн Креститель, который слышал голос с неба: "Сей есть Сын Мой возлюбленный, о Немже благоволих" (Мф.12:18) - и видел, как на Спасителя в виде голубя сошел Дух Святый, не мог уже сомневаться. Это абсурд. Если Иоанн Предтеча говорит, что пришел для того, чтобы Он явился, и, имея это Откровение, всем проповедовал явившегося Мессию, - отчего бы потом он вдруг мог усомниться? Нет, это невозможно. Это смешно даже предполагать - получается, что он усомнился в тот момент, когда Господь воскресил сына Наинской вдовицы. Кто от этого может усомниться? От этого, наоборот, укрепляются в вере. Именно после этого события Иоанн послал своих учеников к Спасителю спросить: "Ты ли Тот, Который послан или мы иного ждем" (Лк.7:19), - потому что он думал, что пришло Господу время объявить открыто, публично, что Он Христос, раз Он совершил такое великое чудо - воскресение из мертвых.

Вопрос. Почему Иоанн Креститель, когда его спрашивали, пророк ли он, отвечал отрицательно?

Ответ. Во-первых, может быть, из смирения. Но я думаю, что главная причина заключалась вот в чем. Люди хотели отождествить его с кем-то из древних пророков. Тогда уже не было почти никаких пророков или их было очень мало и их не почитали - наступило время духовного оскудения. Когда же явился такой великий пророк, пытались отождествить его с кем-то из воскресших или явившихся в духе пророков: Илией, Иеремией. Так и про Спасителя говорили. Поэтому Иоанн Креститель и сказал: "Нет, я не пророк".

Вопрос. Я не понимаю, почему употреблена и что означает разная мера наказания в словах Евангелия: "Всякий гневающийся на брата своего напрасно подлежит суду, кто скажет брату своему "рака", подлежит синедриону, а кто скажет "безумный", подлежит геенне огненной" (Мф.5:22)?

Ответ. Потому что за более тяжкие грехи - более тяжкое наказание. Первое: Всякий гневающийся на брата своего напрасно подлежит суду, - то есть кто только прогневается, того уже нужно судить, если напрасно прогневался. Но некоторые святые отцы говорят, что даже если кровь твою прольют, то и тогда гнев напрасен. А Иоанн Кассиан Римлянин говорит, что слово напрасно вообще вставлено в позднейших списках, в древности его не было: до такой степени святые отцы не хотели примириться с тем, что существует какое-то оправдание для гнева. Справедливо ли мнение Иоанна Кассиана, неизвестно, но справедливо его отношение к этому - что гневаться в любом случае недопустимо. Даже если мы начнем это слово истолковывать, то окажется, что по большей части мы гневаемся напрасно. Не напрасно мы гневаемся на человека тогда, когда он нас соблазняет на какой-нибудь грех и мы восстаем против этого, не хотим поддаваться или когда кто-то соблазняет нас впасть в ересь. Только это не напрасный гнев, все остальное - напрасный. Кто скажет брату своему "рака" (пустой человек), подлежит синедриону. Одно дело - прогневаться, другое - оскорбить, усомниться в человеке, а третье - называть его уроде, это по-славянски, или, как тут говорится, безумный. Здесь уже большее осуждение, больший гнев. Ведь обычно человек тогда начинает говорить оскорбительные слова, когда он больше рассердился: "Да это пустой человек, с ним нечего говорить". Вот за это мы подлежим отлучению от Церкви, если строго к нам подходить. А когда мы сказали: "Да вот это безумец, что с ним разговаривать" - и начинаем кричать, обзывать его такими словами, как урод в смысле "безумец" или, как еще говорят по-славянски, "юрод", - это следующая степень гнева. Здесь, видимо, степени гнева рассматриваются. Но лучше, конечно, совсем не гневаться.

21 ноября 1999 г.

Игумен Авраам (Рейдман)
Благая часть. Беседы с монашествующими. - Новотихвинский женский монастырь

 






Copyright © 2001-2007, Pagez, hosted by orthodoxy.ru
Православное книжное обозрение