страницы А.Лебедева [pagez.ru]
Начало: Тексты, справочники и документы

Игумен Авраам (Рейдман)
Благая часть. Беседы с монашествующими
Беседа 4. О личности человека

Сейчас некоторые стали прикрывать свои страсти и немощи, в которых просто надо было бы признаться и покаяться, с которыми надо было бы бороться, - словосочетанием совершенно не христианского происхождения - подавление личности.

Я, может быть, читал мало творений святых отцов, но нигде в прочитанной мною святоотеческой литературе я не встречал понятий: "подавление личности", "гармоническое развитие личности", "всестороннее развитие личности", вообще "развитие личности". И сами вы едва ли такое встречали. Святые отцы говорят о спасении, об очищении души, о борьбе со страстями, даже о чистоте тела, а о развитии личности не говорят. Это словосочетание и это представление возникли в среде людей, которые пытались противопоставить, а если не противопоставить, то хотя бы параллельно представить помимо христианского еще другой идеал, ставящий целью человеческого существования, существования всего человечества развитие личности. Этот идеал возник в среде течения очень широкого, разнообразного, которое называется гуманизмом.

С позиций гуманизма человек есть цель: не спасение человека в вечности, а сам человек становится целью или "мерилом всех вещей", по выражению одного древнего философа. Такое представление развивалось постепенно, начиная с XIII-ХIV веков. Конечно, под гармоническим развитием личности разные люди понимают разное. Обычно под этим словосочетанием понимается нравственное развитие, хотя нравственность - понятие тоже очень ограниченное: например, христиане под нравственностью понимают одно, магометане другое. В связи с тем, что философские границы гуманизма были очень размыты, то и представление о нравственности было весьма туманно. Поэтому когда в рамках этого движения, этого философского, нравственного, идеологического течения говорилось о развитии личности, то иные понимали под ним, может быть, христианскую нравственность, иные более широко смотрели на вещи: разрешали многое, что в христианстве запрещено. В отношении учения гуманизма, которое, как я уже сказал, очень зыбко и туманно, важно не определение нравственных или других представлений о развитии личности, а то, что это учение в целом не соответствует и даже противоречит учению христианства, весьма четкому, определенному и ясному на этот счет.

Для того чтобы понять, насколько эти мировоззрения разные, нужно разобраться в том, что представляет собой личность человека с точки зрения евангельского, святоотеческого учения. Еще раз хочу подчеркнуть, что понятия личности у святых отцов нет, а есть понятия: "ипостась", то есть "лицо", и "природа", то есть "род". Слово "лицо" ("персона" по-латински) западного происхождения, слово "ипостась" - греческого. Хотя "лицо" - более образное, а "ипостась" - более точное философское понятие, по своему терминологическому значению они совершенно идентичны, так же как понятия "природа" и "род". Эти святоотеческие определения относятся ко всему существующему. Они отчасти заимствованы из древней аристотелевой философии, но, конечно, переработаны, приспособлены к евангельскому учению. Святые отцы не боялись заимствовать из языческой философии, языческой культуры многие понятия, чтобы использовать их в изложении евангельских истин. Но применяли они их в переработанном виде: не так, как понимал их, скажем, Аристотель, а приспособив эти философские термины к Евангелию, используя то доброе, хорошее и здравое, что было в языческом образе мыслей от естественного здравого смысла, вложенного Богом, как известно, во всякого человека, а не то, что было в этом образе мыслей от языческой теологии и "религиозных басней", по выражению Иоанна Дамаскина. Под природой понимается то, что является общим для какого-либо вида, например то, что является общим для всех носящих название "человек". И признаками этого вида, отличающими его от других, является все, что описывает человека как человека, в отличие, скажем, от животных или от ангелов. Эти свойства и формируют, и определяют вид. Пол, например, нельзя считать родовым свойством, потому что и женщина - человек, и мужчина - человек. Нельзя считать родовым признаком образование, возраст людей или их внешний вид, потому что это относится уже к ипостасным, то есть личным, признакам, определяющим конкретного человека и отделяющим его от других. Те признаки, которые определяют природу или вид, называются определяющими, а те, которые определяют ипостась, называются случайными. Например, Евдокия Ивановна рыжая, а Ксения брюнетка, но раз Ксения не рыжая, это не значит, что она уже не человек. Это признаки случайные - они не отражаются на том, что является видом, не влияют на него. Если же у нас появится четвероногое существо, то мы скажем, что это наверняка не человек: человек не бывает четвероногим. Это уже признак отличающий, он не может быть общим у человека с каким-нибудь видом животных. Конечно, четвероногий или двуногий - не самый главный признак человека, тем не менее это одно из свойств человеческой природы. Таким образом, мы делаем вывод, что есть общая человеческая природа и есть та или иная ее ипостась, которая отличается от других полом, образованностью, характером, внешними признаками: допустим, кто-то старый, кто-то молодой, кто-то красивый, кто-то некрасивый. Все это - признаки, отделяющие одну ипостась от другой.

Вы видите, что в учении Православной Церкви о том, что такое природа и ипостась (или лицо), нет ничего такого, что походило бы на представление о личности, которое сейчас распространено. Под личностью мы подразумеваем нечто особенное, неповторимое в человеке, и поэтому можно заключить, что личность - это, видимо, какие-то его душевные свойства: нельзя же сказать, что она состоит в том, что человек ходит в очках, так как у него зрение плохое, и что это плохое зрение и есть признак его личности. Личность мы, конечно же, понимаем как душевные свойства. Поэтому из элементарного философского рассуждения о том, что представляет собой общая для всех нас природа, мы должны перейти уже в другую плоскость.

Но прежде я еще раз вернусь к рассуждению о нашей природе: можно сказать, что в этом смысле мы все единосущны друг другу. Конечно, отсюда не следует, что наше существо полностью совпадает с существом другого человека, как это явлено в Лицах Пресвятой Троицы, но природа наша совершенно одинакова, и мы должны понимать, что мы принципиально друг от друга ничем не отличаемся. И некоторые современные богословы, как, например, Владимир Николаевич Лосский, рассуждают о том, что Церковь - это единосущное и многоипостасное человечество: единосущное по природе и многоипостасное по тем лицам, из которых оно состоит. Если бы мы все были праведной жизни - все исполняли волю Божию, то в существе каждого человека действовала бы единая общая воля. Нужно различать природную волю, то есть свойственную той или иной природе, от личной воли, которая происходит уже от греховности, искажения, нарушения этой природы. Они присутствуют в нас обе, но как все Лица Пресвятой Троицы имеют одну волю, так и все человечество должно было бы иметь одну волю, потому что мы должны следовать воле Божественной.

Таким образом, послушание, которого многие боятся и которое воспринимают как подавление личности, на самом деле есть возвращение человека к своей природе; конечно, мы говорим о послушании в идеале - когда слушаемся того человека, который знает волю Божию или, по крайней мере, знает лучше, чем мы, а не тогда, когда мы слушаемся кого угодно, лишь бы только слушаться. Мы все стремимся к тому, чтобы совершать одно и то же, ведь заповеди евангельские даны всем: и мужчинам и женщинам, и умным и глупым, и старым и молодым - всем нам заповедано: "Возлюби ближнего твоего, как самого себя" (Мф.22:39) или "Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем" (Мф.22:37), и так можно сказать обо всех заповедях. Получается, что в то время, как мы ищем какого-то разнообразия, самостоятельности и самобытности в своем поведении, Евангелие призывает нас всех вести себя одинаково, и нам кажется, что Евангелие уничтожает нашу личность, потому что лишает нас того, что представляется нам ее проявлением. И оказывается, как я уже сказал, что под личностью мы чаще всего понимаем совокупность нарушений своей природы, появившихся в связи с грехопадением или с нашим греховным образом жизни, с собственным отклонением от воли Божией, то есть усугублением первородного греха, доставшегося нам от прародителей, собственной греховной жизнью. Именно в этих греховных отличиях друг от друга мы и видим свою личность: например, сестра К. ленивая, а сестра Ф. злая: бегает и на всех кричит, - при этом сестры К. и Ф. думают, что когда им не дают спать или кричать, то их личность подавляют. Я утрирую для того, чтобы стало ясно - действительно, нам представляются нашей личностью все многообразные сочетания наших страстей, тонко или грубо действующих в нас, мы видим свою индивидуальность именно в них. А когда начинаем их в себе подавлять, то нам представляется, что наша личность уничтожается, поскольку мы не понимаем, что истинное отличие друг от друга заключается в наших подлинных душевных свойствах, в развитии добродетелей.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что молитва, исполнение заповедей есть смерть для "ветхого" человека, а наш "ветхий" человек - человек греховный. Отличия в греховности, которые мы принимаем за особенности личности, не всегда проявляются так грубо, как я описал: один ленивый, другой сердитый, - а могут существовать очень тонко и незаметно. Кто-то, скажем, имеет эстетическое чувство и любит живопись, хотя на самом деле в этом эстетическом чувстве кроме собственно любви к красоте присутствуют, допустим, блудная страсть, тщеславие или гордость, которые, разнообразно сочетаясь, порождают то или иное выражение "любви к искусству", а по сути - проявление греховной воли человека. Вся человеческая жизнь, можно сказать, пронизана стремлением к самовыражению, т.е. желанием утвердить "ветхого" человека, развить свою греховность. Иногда это бывает очень грубо, например грубый разврат, иногда утонченно - как при занятиях искусством. Блудная страсть может выражаться скрыто, непонятно для других: одному достаточно грубого блуда, а другой желает любоваться изящными изображениями обнаженной натуры, считая, что это искусство, это возвышенно, хотя на самом деле здесь действует та же самая блудная страсть, только она соединяется с эстетическим чувством и, может быть, удерживается тщеславием или каким-либо другим качеством от грубого проявления. Таким образом, под развитием личности, как его представляют гуманисты, понимается развитие греховного начала, которое святитель Игнатий (Брянчанинов) называет добром падшего человеческого естества и которое всегда смешано со злом и ищет утешения для своих страстей в той или иной деятельности, в чем бы она ни состояла. Иногда она даже прикрывается христианскими целями у людей, которые верят во Христа, тогда как те, кто не верит, совершенно откровенно сбрасывают с себя этот покров и действуют неприкрыто; тогда всестороннее развитие понимается как всестороннее устремление человека ко всему земному и греховному. Пусть даже это земное по видимости невинно и нейтрально, но поскольку оно отвлекает человека от небес, от мысли о спасении, которая должна постоянно его беспокоить и вести к вечности, то и это нейтральное и сравнительно безгрешное становится страшным и опасным явлением. Если самая невинная, ничтожная вещь заставляет человека забыть о покаянии, о молитве, о борьбе со страстями, то она уже превращается из невинной и ничтожной в чудовищную и могущественную. Всякое всестороннее развитие, в чем бы оно ни выражалось: в любви к искусству, в развитии своей индивидуальности, в сохранении своего характера, в умственном развитии, - когда совершается ради "личности", ради самого себя, ради того, чтобы из себя что-то представлять, чем-то отличаться от других людей, становится погибельным и разрушительным для истинной личности человека, для его истинного "я" (если воспользоваться термином нехристианского происхождения).

Что же можно понимать под развитием личности и что значит всестороннее развитие личности с христианской точки зрения, если мы будем все-таки употреблять этот термин? Безусловно, развитие человека по евангельским заповедям, а под совершенным развитием личности нужно понимать совершенствование человека в исполнении всех заповедей, приобретение им всех добродетелей, а не какой-то одной, потому что когда человек целомудрен, но гневлив, или, наоборот, обладает кротостью, но не обладает целомудрием, то это - уродство, и такой человек не спасется, по словам апостола Иакова: "Кто нарушил одну заповедь, тот весь закон нарушил" (Иак.2:10). Только так можно понимать гармоническое развитие личности - как равное исполнение всех евангельских заповедей, всестороннее развитие внутреннего человека в отношении всех добродетелей. Личность в человеке - это образ и подобие Божие. Если воспользоваться идеей и терминологией Лосского, что индивидуальность человека состоит в различных сочетаниях греховных свойств, разрушающих природу, отделяющих одного человека от другого, то можно сказать, что различное сочетание добродетелей, действующих с большим или меньшим разнообразием (при условии, что человек исполняет волю Божию, которая выражена в Евангелии), и формирует его личность: один отличается смирением, другой, может быть, кротостью, иной необыкновенно целомудренный; один более преуспевает в любви к ближнему, другой, подвизаясь в уединении, - в любви к Богу, которая никому не видима и никому не известна, кроме него самого.

Теперь вернемся к тому, что же такое подавление личности. Если наставник станет смирять человека или он сам начнет понуждать себя к смирению, к отсечению своей греховной воли, то это будет подавлением греховной личности "ветхого" человека и того особенного греха, который отличает его от другого грешника. Грех разделяет людей, а добродетель соединяет. Грех - это то, что противно нашей природе. Добродетель же свойственна нашей природе. Ложное развитие личности делает людей совершенно чужими друг другу, лишает человека любви, делает его в конечном счете врагом другому до такой степени, что древние римляне, например, даже говорили: "Человек человеку - волк". Мы видим, что с развитием личностей вражда в человечестве увеличивается. Казалось бы, если провозглашен гуманизм, любовь к человеку, то люди должны все больше преуспевать во взаимном доброделании, но мы видим, что никогда прежде не было таких страшных войн, как в тот период, когда человечество стало отходить от христианства. С течением времени эта нечеловеческая жестокость все более и более увеличивается: чем больше мы говорим о любви, взаимопонимании и уважении, тем враждебнее отношение людей друг к другу. И от этого никуда не уйдешь. Конечно, войны и ненависть были и в древние времена, но никогда войны не достигали такого масштаба, не приносили столько бед и горя человечеству, как это было в двадцатом веке и даже уже в двадцать первом. Все мы как будто гуманисты, все мы считаем, что человек выше всего и что он есть "мера всех вещей", но если раньше, чтобы уничтожить человека, надо было хорошо поработать мечом и копьем, то сейчас достаточно сбросить одну бомбу, чтобы убить сотни тысяч людей. Вот плоды такого гуманизма. Некоторые, может быть, скажут, что это просто наука так последовательно развивалась: открыли термоядерную реакцию, создали атомную бомбу - тут никуда не денешься. На самом же деле физические законы существовали с древнейших времен, их не открывали потому, что умственные способности человека не были устремлены в эту сторону и люди не желали открывать то, что открывают сейчас. Интересовало людей совершенно другое, и что их интересовало, то они и развивали, созидали, тем и жили.

Таким образом, развитие культуры в каком-то определенном направлении говорит об устремлении человеческого духа. Стремление утвердиться, стремление развить свою личность привело к совершенному непониманию людьми друг друга, к совершенной замкнутости и отчужденности. Если мы возьмем даже сравнительно недавние времена, скажем девятнадцатый век или начало двадцатого, то по крайней мере в русских деревнях были очень простые отношения, да и в небольших городах все друг с другом здоровались, двери в домах не закрывались, все были радушны и приветливы. Странника, отправлявшегося по святым местам, принимал всякий, всякий готов был его приветить и оказать ему услугу. Сейчас же странника, пожалуй, мы уже побоимся принять, во-первых, потому что нам не хочется с ним делиться, а во-вторых, мы, может быть и справедливо, его испугаемся, потому что он может оказаться проходимцем, который принесет беду; то есть человек все больше и больше замыкается в себе. Мы видим, что люди, с которыми мы общаемся в общественном транспорте или где-нибудь еще, - совершенно для нас чужие и как бы для нас не существуют. Это говорит об охлаждении любви, о замкнутости человека внутри самого себя под предлогом развития личности.

Мы и сами замечаем, что как только начинаем беречь свою "личность", а на самом деле охранять свою греховную волю, и бояться, чтобы она никак не пострадала, тут же в наше сердце вкрадывается безразличие, равнодушие ко всем людям. И наоборот, если мы отсекаем свою волю, если смиряемся, когда "нашу личность подавляют", примиряемся, соглашаемся с этой воспитательной мерой, а не противимся ей, тогда видим, что в нас сохраняется доброе расположение к тем людям, которые нас окружают. Истинное, разумное послушание, т.е. сознательно принимаемое и исполняемое, делает человека любвеобильным. Подавление личности послушанием, подавление греховного начала, нашего "ветхого" человека, есть уничтожение только "маски", "личины", по выражению одного богослова, утверждавшего, что есть лицо, личность и личина. Личина - это маска, личность - истинное внутреннее состояние человека, образ и подобие Божии в нем, а лицо - то исходное, с чего он начинает; люди либо напускают на себя личину, то есть приобретают некоторую греховную индивидуальность, либо добиваются, чтобы в них открылась личность, проявились образ и подобие Божии, то есть живут по Евангелию и уподобляются Господу. И если мы посмотрим на угодников Божиих, которые совершенно не стремились к самовыражению, то увидим, что они были необыкновенными, неповторимыми людьми. Это видно не только из святоотеческих писаний, которые отличаются особым стилем, изяществом, образностью, в которых видны яркие личности авторов, но и из житий тех святых угодников Божиих, которые не оставили никаких письменных трудов. Почитаем, например, житие преподобного Серафима Саровского и наставления, которые были записаны с его слов другими людьми, и увидим, что он был необыкновенной личностью, возле которой людям, стремящимся к спасению и истине, всегда было приятно, отрадно и утешительно: они с готовностью принимали от него даже и обличения. Те из нас, кто бывал у отца Николая Гурьянова, могут вспомнить, как приятно находиться в его присутствии; хотя он очень кратко, просто говорит, иногда, может быть, туманно и непонятно, но видно, что он действительно человек особенный, что от него исходит какая-то энергия, вокруг него неповторимая атмосфера и что мы находимся возле личности необыкновенной, хотя он ничего для этого не делает и ведет себя очень скромно, даже несколько юродствует. А с человеком, который пытается всячески показать свою индивидуальность, образованность, ум или оригинальность своих мнений по каким-то вопросам, бывает скучно и тяжело; чувствуется, что общение с таким человеком бесплодно и даже мучительно.

Таким образом, мы можем выделить в человеческой жизни две составляющие. Первая - природа человека, которая может быть разрушена ложным самовыражением, потому что это самовыражение есть сочетание и развитие греховных качеств человека и попытка отличаться от других греховными свойствами. Вторая - это ипостась человека. Здесь можно говорить о различиях внешних и внутренних. Внешние, в духовном смысле, различия - это так называемые случайные свойства: пол, образование, возраст, национальность, место жительства, воспитание и т.д. Различия по внутреннему человеку, которые также относятся к нашим ипостасным свойствам, но которые труднее описать и даже уловить и понять, - это отличия друг от друга по добродетелям: один более упражняется в одной добродетели, другой - в иной; одному больше свойственна милостыня, другому - молитва, третьему - смирение, четвертому - покаяние, а иному кротость. Хотя, конечно, в этом направлении мы должны стремиться к всестороннему развитию и исполнять все заповеди, но одному человеку дается легче одно, другому - другое. В этом развитии ипостасных душевных свойств, собственно, и состоит развитие личности.

Итак, мы видим, что есть телесные и душевные ипостасные свойства, и если мы желаем говорить о личности, то, я думаю, прежде всего нужно говорить о душевных ипостасных свойствах: тех добродетелях, которые нас формируют и делают различными людьми. Например, есть монашеская жизнь и есть семейная, есть одни добрые дела и есть иные. Не нужно думать, что если человек молится, но не подает милостыню, то он делает плохо. О другом же, который более способен к добродетели питать алчущих и одевать нагих, не нужно думать, что он пренебрегает молитвой и не спасется. Вот как можно рассуждать о подавлении и о развитии личности: подавлять мы должны в себе греховное, а развивать - евангельские добродетели. Если же мы станем развивать в себе греховные различия, то поневоле будем разрушать свою природу и подавлять, нивелировать, уничтожать в себе истинную личность - евангельские свойства; личностные, духовные проявления будут в нас все слабее и слабее, потому что дух человека развивается и живет свободно только по заповедям и истинную свободу мы обретаем во Христе, в Евангелии. Нам нужно понимать, что такое свобода и что такое рабство. Апостол Павел говорит: "Вы поработились Христу и стали свободными от греха, - и прибавляет: говорю это из-за немощи вашего ума" (Рим.6:18-19), потому что, действительно, как можно поработиться Христу? Христос освобождает. Но апостол так выражается для того, чтобы мы поняли, что с нами происходит. И апостол Иаков говорит, что мы призваны "к закону совершенному, к закону свободы" (Иак.1:25). Если мы порабощаемся Евангелию, значит мы освобождаемся от греха, если же мы порабощаемся греху, ищем так называемого развития личности (на самом деле ложного) и боимся ее подавления, то мы в себе этот грех развиваем и освобождаемся от Христа. Действительно, тяжело порабощаться Христу: многое становится непозволительным. "Меня подавляют, меня уничтожают: ни то, ни другое, ни третье - ничего делать нельзя", - так греховный человек воспринимает Евангельскую жизнь, и в частности монашескую. Но подавляют в действительности не человека, а то греховное, что в нем есть, в то время как добродетелям его дается свобода действовать, развиваться и укрепляться. Душа человека, как говорит Антоний Великий, по природе добродетельна. И поэтому, когда мы порабощаем себя так, как повелел Сам Господь Иисус Христос: берем на себя Его иго, то есть рабство Христовым заповедям, - тогда эти ограничения дают свободу тому доброму, что есть в нашей душе; добродетели начинают действовать все более и более могущественно, развиваться, и мы действительно становимся личностью - христианином. В то время как греховная наша индивидуальность подавляется и нивелируется.

Нам прежде всего нужно самим понять, с чем мы себя отождествляем: с нашей греховной индивидуальностью или с нашей евангельской личностью. Если мы отождествляем себя с греховной индивидуальностью, с отличиями в сложном сочетании страстей, тогда послушание и вообще евангельские заповеди - потому что послушание есть средство к их исполнению - становятся мучительными, страшными, разрушительными, действительным подавлением личности, раз мы считаем, что разрушается наше "я". Если же мы отождествляем себя с тем добрым, что есть в нашей душе, например: с кротостью, смирением, любовью к ближнему, - то послушание освобождает нас, делает нас способными к исполнению Евангелия. Когда, например, кто-нибудь сознательно или бессознательно, нечаянно, по немощи, уничижает нас и мы принимаем это правильно, то человек тот освобождает нас от гордости; когда кто-нибудь отнимает наше имущество, намеренно ли или ненамеренно, то он освобождает нас от корыстолюбия. Конечно, легче вытерпеть монашескую жизнь, потому что при ней все для освобождения человека делается сознательно: запрещают иметь ту вещь, которая тебе нравится, или запрещают делать то, что тебе хочется. Но поскольку деятельность эта в отношении нас целенаправленна, то нам кажется, что нас третируют, к нам относятся тиранически. Пришлось бы нам в миру столкнуться с тем же самым - там люди действовали бы по отношению к нам бессознательно, мы бы понимали, что, отнимая наше имущество или занимая нашу должность, они преследуют какие-то свои корыстные интересы, а не думают о нашей пользе, и такое испытание нам было бы гораздо труднее перенести, но все равно терпеть было бы надо, от этого никуда не денешься. Законы Евангелия как законы физического мира: они действуют везде. Сила тяготения или скорость распространения света везде одинаковы - и в монастыре, и за забором. Так и евангельские заповеди, и нравственные законы везде одинаковы: человек везде один и тот же и Бог везде Один и Тот же, - и мы совершенно напрасно противимся послушанию, отсечению воли, уничижению нас, так как они на самом деле имеют целью помочь нам освободиться от власти греха, сбросить с себя "ветхого" человека, как шелуху, как некую скорлупу, из которой появится птенец. А если мы эту скорлупу не сбросим, значит предпочтем остаться мертвыми, как яйца, из которых птенец не вылупился и которые выбрасывают.

Итак, личность, если пользоваться терминами В.Н. Лосского, - это христианское начало в человеке, развитие его христианских свойств, т.е. добродетелей, а индивидуальность - это развитие греховных свойств человека. Будем же различать подавление и освобождение личности, понимая, в чем состоит то и другое. Послушание - это освобождение личности, а ослушание именно и есть ее подавление. Если же мы не желаем быть личностями в том смысле, в каком учит нас Евангелие, значит, мы хотим отличаться друг от друга чем угодно, даже, наподобие Герострата, какими-нибудь преступлениями, и прославиться чем угодно, лишь бы не быть как все. На это только остается ответить словами народной мудрости: дуракам закон не писан, что хотите, то и делайте. Но ведь нужно понимать, что такое свобода и что такое рабство.

Я напоминаю вам, что мы употребили выражение "развитие личности" лишь из-за того, что его обычно употребляют в наше время. Хотя мы и говорим об этом, но не в том смысле, что нужно стремиться что-то из себя представлять. Вообще, ни такого представления, ни такого понятия, ни такой цели, как развитие личности, в христианстве нет, в христианстве есть цель - спасение, будь то развитая личность или неразвитая, неважно. Я приводил пример того, как простые, невежественные крестьяне сияли благодатью, и, конечно, в христианском смысле слова это были личности. Мы знаем, что простой русский народ в своей массе был весьма добродетелен, а люди высшего, образованного класса в духовном и нравственном отношении были развращены, отвратились от Бога, впали в маловерие или даже неверие и хотя представляли собой индивидуальности, но были с христианской точки зрения людьми падшими и негодными. Скажем, мы читаем А.С. Пушкина, восхищаемся его гениальностью как писателя. Это справедливо, но в то же время мало кто знает, что в обыденной жизни он был человек тяжелый, даже некоторые друзья терпели его с трудом. Он много раз сражался на дуэлях, в конце концов и сам был убит на дуэли из-за ревности, пострадал от того, чем обижал других людей. Этим мы как-то пренебрегаем, а столкнись с таким человеком в жизни - пожалуй, избегали бы его, несмотря на гениальность.

Не нужно стремиться к самовыражению, которое навязывает нам мир; в этом смысле мы должны быть самостоятельными и выбросить из своего ума подобный дурман, избавиться от представлений о свободе и развитии личности, предлагаемых миром, потому что они совершенно чужды христианским идеалам. Мы должны стремиться к тому, чтобы стать евангельскими людьми, а не представлять из себя нечто особенное любой ценой. На самом деле человеку необходимо смириться, потому что где смирение, там и начало освобождения; и преподобный Иоанн Лествичник называет смирение искоренительницей всех страстей. Поэтому и самому всеми способами надо стараться смириться, и старец или старица обязаны заботиться, чтобы помочь человеку прежде всего именно в этом. Если зародится в нас даже тень гордости, то это страшная беда - это прелесть. Некоторые спрашивают про наших бывших сестер: почему они впали в прелесть, почему с ними такое произошло? Как раз потому, что они не хотели отказаться от своей воли, смириться, отречься от своего разума. Потому с ними и случилась беда; а бывает такое именно с теми, кто желает сохранить свою индивидуальность, свое понимание вещей, свою волю и считает, что ущемление его в этом является посягательством на самое дорогое, что у него есть. Пусть даже такой человек действительно разовьет свою личность во всех смыслах, пусть он даже станет кем-то необыкновенным, допустим напишет такую книгу, как Иоанн Лествичник, я уж не говорю, как А.С. Пушкин, но если он погибнет для вечности, что проку от такого развития личности? Мы должны понимать, что наша цель не внутреннее самоусовершенствование само по себе - совершенствование ради совершенствования, а совершенствование только ради спасения в вечности. И лучше нам несовершенными или весьма ущербными войти в вечную жизнь, чем, будучи всесторонне развитыми, быть вверженными в геенну огненную. Само Евангелие учит нас несовершенству, понимаемому именно в таком смысле. Разве Спаситель не говорит: "Если рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя. Лучше тебе хромому или однорукому войти в царствие Божие, чем с двумя руками и двумя ногами быть вверженным в геенну огненную" (Мк.9:43-45). Посмотрите, по Евангелию получается, что нужно быть несовершенным и даже уродом, лишь бы только войти в Царство Божие, а мы стремимся к какому-то всестороннему развитию. Какое же всестороннее развитие можно видеть в человеке одноруком, одноногом и одноглазом, как сказано в Евангелии, то есть, грубо говоря, в человеке несимметричном? Если у человека, говорящего о развитии и подавлении личности, спросить, что такое личность, то он чаще всего и двух слов связать не сможет. А как немножко копнешь, окажется, что личность состоит в том, что спать хочется, работать много заставляют и читать вместо работы не дают, то есть эти люди под личностью подразумевают свои страсти.

То, что христианство ставит своей целью спасение человека в вечности, - это не какая-то условность, а реальность: когда человек об этом думает, он готов на все, не только чтобы ему в духовном смысле, аллегорически, вырвали глаз, но, пожалуй, чтобы ему и действительно это сделали - такую готовность проявляли мученики Христовы, которые шли на страдания, мучения, а часто и на смерть ради того, чтобы наследовать Царствие Небесное. Это не образное сравнение, а действительность, мы же этого не понимаем и потому, образно говоря, играем с огнем. И оберегая свой покой, свои мелкие страсти, свою ничтожную в действительности личность, мы теряем надежду или по крайней мере ставим под сомнение свое спасение в вечности. Разве можно шутить с такими вещами? Надо понять, что послушание - это средство, которое освобождает нас от власти грехов, та лестница, которая одной ступенью возводит человека на небо, - так с восхищением, с восторгом говорит о послушании преподобный Григорий Синаит. А с тем, что у нас недостаточно опытные старцы и старицы, я, конечно, согласен, но если взять тех людей, которые недовольны их опытностью, то уверяю, что у неопытных стариц гораздо больше опыта, чем этим недовольным людям в данный момент может понадобиться: вопросы, которые их волнуют, и страсти, которые их мучают, элементарны и просты. Скажу я, например, какому-нибудь алкоголику, что пить нельзя, а иначе он где-нибудь упадет, у него прихватит сердце и он умрет, а он ответит: "Ты врач? Что ты в этом понимаешь. Ты нарколог? Где ты учился? Какое у тебя образование? Ты где работаешь? Какая у тебя зарплата?" Если я дам такой совет, не будучи врачом-наркологом, разве я неправильно посоветую? Моих элементарных знаний достаточно, чтобы дать наставление такому страстному человеку. А мы хотим невесть чего: чтобы какой-нибудь профессор, лауреат Нобелевской премии, учил нас арифметике в первом классе. А раз ты не лауреат Нобелевской премии, чему ты нас можешь научить, как ты нам сможешь объяснить, сколько будет дважды два?

Вопрос. Я не вижу в себе никаких добродетелей, относящихся к моей индивидуальной природе, так откуда же они появятся после смерти "ветхого" человека во мне? Неужели я совершенно изменюсь? И ничего из того, что есть во мне сейчас, не останется, то есть это уже буду словно и не я?

Ответ. Между прочим, другое имя при постриге дается именно в знак того, что постриженник начинает новую жизнь, становится другим. Если кто-либо полностью отождествляет себя с "ветхим" человеком - со своими страстями, то, конечно, ему кажется, что, изменяясь, он как бы исчезает и вместо него появляется некто новый. Но на самом деле по мере духовного развития человек осознает в себе истинную личность, понимает, что сам по себе он представляет: в нем раскрывается именно христианская личность. Ведь страсть не есть нечто положительное, как и в болезни нет ничего положительного. Болезнь - это отсутствие здоровья, страсть - это отсутствие добродетелей. По мере умаления страстей появляются противоположные добродетели, допустим, по мере умаления гнева появляется кротость и т.д. Так человек обновляется. И если человек не видит в себе никаких добродетелей, то это не значит, что в нем этих добродетелей нет: он может не видеть их по смирению, например, или по той причине, что они в нем очень слабо действуют. Бывают люди, достигшие высокого духовного преуспеяния, весьма добродетельные, которые в себе вообще ничего доброго не видят, считают себя худшими из всех. Но это тоже есть добродетель, может быть величайшая и самая необходимая для спасения, - смирение. Мы же сейчас говорим не о том, что человек ощущает, а о том, что происходит на самом деле; по разным причинам можно не ощущать, не видеть, что с тобой происходит, об этом скорее должен думать тот, кто тобой руководит. Некоторые люди смиряются таким образом, что не находят в себе ничего особенного. Обычно это бывает с простыми людьми, им кажется, что они ничего из себя не представляют, хотя они могут и чудеса творить. А другой человек видит и понимает, что он из себя представляет, но смиряется потому, что приписывает все это Богу: не видит ни в чем своей заслуги, а видит во всем одну благость Божию. Нельзя в нескольких словах описать и что с человеком происходит, и как он обновляется, и что с ним станет: он ли это будет или не он. Но невозможно, чтобы в человеке никакого добра не было: в самом страшном преступнике и то некая добрая черта есть, даже во время самого совершения преступления или вообще во время преступной жизни. Я уже не говорю о том, что самый страшный, самый злой человек, бывает, раскаивается и совершенно меняется. Поэтому если мы в себе ничего хорошего не видим, то это не значит, что с нами на самом деле ничего не происходит.

Вопрос. Как избавиться от желания преждевременного уединения, желания избежать людей любой ценой с целью воздержаться от празднословия и не терять молитвы?

Ответ. Преждевременно ли для кого уединение или не преждевременно, должны разбираться старец или старица. Конечно, если есть возможность, пребывая в монастыре, избежать людей любой ценой, то нужно их избегать. Когда у тебя нет послушания, ты закончил свою работу, у тебя есть свободное время, то уединись и молись. Это прекрасно. А если ты хочешь избегать людей любой ценой так, чтобы убежать с послушания, ни с кем не разговаривать, спрятаться и лечь спать, как это у некоторых бывает, тогда это неправильно. К тому же молитва происходит от смирения, а не от уединения. Бывает, человек и уединение найдет, а смирения нет, и он теряет благодать, которую, казалось бы, искал во время суеты: был среди людей и так ему хотелось помолиться, а оказался наедине с самим собой и молиться уже не хочется, сухо в душе. Потому что там было послушание и вместе с ним благодать, которая, казалось бы, влекла человека в уединение, когда же он достиг уединения по своей воле, а своеволие - это гордость, то благодать оставила его. Но вообще, если вы придерживаетесь обычного уклада монастырской жизни: выполняете послушание, ходите на правило и т.д., и при этом у вас есть возможность еще и уединиться, то, конечно, эту возможность нужно использовать. Если вы умудрились в день час или два побыть в уединении, конечно, с ведома вашей старицы - это прекрасно и ничего здесь плохого нет.

Вопрос. За все ли грехи нужно пострадать, чтобы их искупить? Попадут ли в рай не страдавшие, а только принесшие покаяние?

Ответ. Смотря какие страдания имеются в виду. Допустим, у человека были блудная страсть и блудные грехи, его терзает эта страсть, он борется с собой и борьба эта приносит ужасные мучения - вот он и страдает за свои блудные грехи. Или человек имел, скажем, пристрастие к вещам, был корыстолюбив и наконец от всего отрекся, а его по-прежнему мучает привязанность к своему имуществу, беспокойство о завтрашнем дне, и он не может положиться на волю Божию - борьба с этой страстью корыстолюбия и есть то страдание, которым он искупает свои прошлые грехи. Прежде всего именно борьба с грехом, брань является страданием, искупающим человека, а не обязательно болезни, так чтобы за такую-то страсть заболела правая рука, а за такую-то - левая и т.д., ведь тогда и жизни не хватит. Важно не просто мучение человека - важно, что человек борется с грехом и что своими страданиями, пусть даже это и болезни, он заглаживает свою прошлую греховную жизнь, конечно при условии, что он правильно относится к своей болезни. Можно же болеть и роптать и никаких выводов не делать; а когда человек смиряется, когда обращает болезнь в средство покаяния, когда делает правильные выводы из своей скорби, тогда получает от нее пользу, только тогда она спасительна. Нектарий Оптинский, когда ему одна женщина сказала, что страдание искупает человека, ответил: "Нет, это не так. Посмотрите, два разбойника страдали возле Спасителя, но один, благоразумный разбойник, был спасен, а безумный, который хулил Господа, был осужден". Значит, не сами по себе скорби искупают человека, а то, что он переносит их со смирением и покаянием, сознавая, что достоин их за свои грехи. Под скорбями имеются в виду не только скорби внешние, но чаще именно страдание в борьбе с грехом. В самом деле такое страдание - страшная мука: монахов называют иногда нравственными мучениками, потому что борьба со страстями достигает иногда столь сильного напряжения и накала, что действительно превращается в мученичество. Иной монах даже рад был бы умереть, чтобы избавиться от этого внутреннего страдания, которое может переходить и в физическое.

Вопрос. Как можно объяснить желание создать произведение искусства: от Бога оно, или от тщеславия, или от чего-то еще? Не знаю, как к этому состоянию души относиться. В миру я была с ним знакома.

Ответ. Вдохновение можно понимать по-разному: языческие писатели понимали под вдохновением посещение музы, Аполлона. Но с христианской точки зрения посещение всяких муз - это посещение демона, так об этом пишет святитель Григорий Палама в "Триадах". Критикуя знаменитых языческих философов и мыслителей древности, он объясняет, что они сами признавали, что получали вдохновение от демонов, иногда даже очень явственно. Сократ рассказывал, что с юных лет некий дух никогда с ним не разлучался и всегда ему подсказывал, что не нужно делать, а что нужно, не говорил. Можно по-разному это воспринимать, но Григорий Палама толкует это как присутствие какой-то нечистой силы. Вдохновение может быть понимаемо как действие страстей: скажем, в человеке усиленно действуют страсти и он способен сделать нечто особенное, допустим по вдохновению написать стихотворение. Поэтому часто произведения искусства открыто выражают собой те или иные страсти, например блудную, а иногда содержат их в скрытой форме - так, для нас совершенно очевидно, что созданию произведений часто содействует тщеславие, ведь автор в большинстве случаев хочет сделать нечто особенное, чтобы прославиться, чтобы быть не хуже, а может быть и лучше, чем остальные писатели или художники. Но иногда под вдохновением можно понимать некоторое напряжение мысли и чувств: человек думает, что-то ищет, стремится совершить научное открытие или создать художественное произведение, у него долго ничего не получается, но наконец наступает момент, когда это напряжение мыслей и чувств сливается воедино и происходит "прорыв". Такие состояния были знакомы не только светским писателям и художникам, но и людям духовным, например святителю Игнатию (Брянчанинову). Однажды он размышлял над тем, что можно написать утешительного своим духовным чадам по случаю смерти их близкого родственника. Святитель Игнатий описывает, как внезапно ночью на него нашло такое вдохновение, что он вскочил и начал писать. Может быть, вы и читали это письмо: позднее святитель Игнатий его обработал и сделал большим произведением "Голос из вечности". То есть некоторое напряжение мыслей и чувств образует иногда сочетание, которое можно назвать вдохновением. Приведу пример и из мирской жизни. Скажем, Менделеев долго думал о таблице химических элементов и ничего придумать не мог, видимо, что-то не складывалось. И вдруг она ему приснилась: "прорыв", вдохновение пришло к нему во сне, когда из-за бессознательного состояния какая-то умственная преграда рухнула, все душевные и умственные силы, устремленные к открытию, познанию этого закона природы, в его уме раскрылись - и он, вскочив, записал свою таблицу. Но это произошло, конечно, не потому, что Бог его вдохновил: Бог знания, которые никакого отношения к спасению человека не имеют, людям не дает; это было вдохновение в смысле чрезвычайного напряжения всех человеческих сил, которые, достигнув своего крайнего предела, вдруг увидели истину, познали нечто из земной природы. Поэтому под вдохновением можно понимать и такое особенно сильное душевное стремление.

Вопрос. Мне иногда кажется, что я люблю Бога, особенно на службе. Но старица говорит, что это невозможно, что если бы я любила Его, то соблюдала бы заповеди и боролась с грехом. Нам в самом деле невозможно любить Бога?

Ответ. Вывод, что нам невозможно любить Бога, сделан странный: ведь старица не сказала, что невозможно любить Его, а говорит, что если бы ты любила Бога, то боролась бы с грехом. А у тебя получается, что раз я с грехом не борюсь и бороться не хочу, значит, и Бога любить невозможно. Почему бы не сделать другой вывод: буду бороться с грехом, чтобы на самом деле возлюбить Бога. Одно дело порывы, которые как бы от нас не зависят и бывают от действия благодати, когда любовь Божия, благодать Божия касается нашего сердца и возбуждает некоторую любовь, и другое дело любовь, понимаемая как постоянное сильное чувство, подтверждаемое всей нашей жизнью. Порыв бывает у всех, даже у людей неверующих, и их иногда касается благодать, а потом порыв проходит и сердце остывает, как сказано в притче Спасителя о сеятеле: иное семя скоро взошло, но скоро и увяло.

Вопрос. Батюшка, чтобы стяжать добродетели, нужно ли слушаться абсолютно всех, а в главном - старицу?

Ответ. Конечно, послушание и смирение перед всеми, кто нас окружает, очень важная добродетель. Во всем основном мы должны руководствоваться тем, что нам говорит старица, а в вещах нейтральных, случайных, если они не противоречат наставлениям настоятельницы или нашей старицы, мы должны смиряться перед всеми. Этим мы приобретем истинное смирение, и тогда можно будет преуспеть и в прочих добродетелях.

Вопрос. Как стать простой и победить лукавство, с помощью чего?

Ответ. Лукавство как раз и побеждается через послушание. Что такое лукавство? Это желание хитростью исполнить свою волю. Допустим, говорят тебе, что пить не нужно, а ты решаешь, что пить ничего не будешь, кроме пива: это же не водка. Здесь уже лукавство. Или говорят: "Тебе нельзя есть много сладкого". А ты думаешь: "Ладно, варенье не буду, а малину я могу поесть". То есть лукавство - это желание настоять на своей воле какой-либо хитростью, не прямо. Простой человек скажет: "Нет, я буду есть", а лукавый: "Да, я не буду есть сладкое, - и про себя добавит: - сегодня".

Вопрос. Многие люди, очень образованные и ученые, становились священниками. Значит, процесс развития личности, который, конечно, не обошел таких людей, не помешал им найти истину?

Ответ. Образованность по-разному влияет на человека. Один готов отказаться ради истины от того, к чему он стремился, и тогда не столько знания, сколько развитие его умственных способностей могут послужить Богу, допустим, в деле проповеди; другой же так дорожит своими знаниями, культурой, что никогда от них не откажется. Я беседовал с одним очень образованным и культурным человеком, для него одним из важных доводов, чтобы не стать христианином, было то, что ему тогда придется отказаться от любви к поэзии, искусству и т.д. Он понимал, что без истинной веры жить невозможно, но отказаться от своих пристрастий не мог, не хотел; развитие личности, которым он очень дорожил, ему помешало. А другой может этим пренебречь, для него это ничего не значит.

Вопрос. Я с Вами во всем согласна, но как только я слышу слово "послушание", во мне от ненависти все переворачивается.

Ответ. Мы все всё понимаем, но когда в нас восстают страсти, у нас действительно внутри "все переворачивается". Одно дело - понимать умом, что так нужно делать, другое дело - приступить к деланию, тогда сразу же в нас возмущается страсть. Например, многие алкоголики понимают, что для них пьянство - гибель, но справиться с этой страстью не могут и, понимая, что губят себя, бегут в ларек, покупают бутылку и говорят: "Вот пропал я, жизнь моя такая-сякая…" - а бутылку выпивают. Или наркоман - еще более яркий и страшный пример. Человек понимает, что наркотики - это смерть, что он может погибнуть в любой момент, однако ничего с собой не может поделать. Так же можно сказать и в отношении любой другой страсти: мы понимаем, что с ними нужно бороться, противиться им, что нужно исполнять добродетели, но когда страсть возмущается и опьяняет человека, наподобие алкоголя, то он не понимает, что он делает. Особенно это видно при действии таких сильных страстей, как гнев или блудная страсть. У человека туманится разум, и он способен если не на деле, то по крайней мере в намерениях совершить все что угодно, хотя на трезвый ум понимает, что все это мерзость и глупость.

Вопрос. Вы сегодня сказали, что все наши индивидуальные качества случайны, но Ефрем Сирин очень строго пишет о том, что случайностей не бывает, и сами Вы неоднократно говорили о человеческом факторе в истории. Может быть, они все-таки не такие уж случайные?

Ответ. Я говорил о случайных человеческих свойствах с философской точки зрения: случайных не в том смысле, что их могло бы не быть, а случайных и необязательных по отношению к нашей природе, то есть о качествах, которые отличают нас только друг от друга, а не от тварей другой природы, например: образование, большие или меньшие умственные способности и т.д. Есть определяющие и есть случайные свойства по отношению к человеческой природе: если одно из определяющих свойств убрать, то человек уже не будет человеком, просто не подпадет под определение "человек". Например, человек без разума уже не человек. Конечно, есть люди сумасшедшие, но это искажение, это не свойственно человеческой природе. Разум - одно из важнейших, определяющих свойств, а женский или мужской пол - уже случайные свойства, потому что люди бывают и мужского, и женского пола. Или старость и молодость - также случайные свойства: могут быть старая или молодая и белая или вороная лошади, так же как и человек может быть блондин или брюнет. Это случайные свойства, которые не изменяют нашей природы. Определяющие же свойства составляют понятие о том, что из себя представляет человек. Приведу самое распространенное определение, которое употреблял Иоанн Дамаскин: человек - это животное разумное и смертное; имеется в виду животное не в значении "зверь", а в значении "живое существо". Если какое-либо определяющее свойство убрать из этого краткого, но емкого определения, например - смертное, то получится разумное животное не смертное, значит, это ангел, а если убрать разумное, то получится смертное неразумное животное, то есть зверь.

Вопрос. Простите, я иногда думаю, что преуспеваю, хотя ничего подобного нет. Не могли бы Вы дать мне какой-нибудь совет, чтобы не думать об этом?

Ответ. Апостол Павел говорит: "Забывая заднее, простираюсь вперед" (Флп.3:13). Надо думать не о том, преуспеваем мы или не преуспеваем, совершенствуемся или нет, а о вечности, о вечной жизни. Поскольку мы еще не в вечности, то мы ни в чем не можем быть уверены: мы можем развратиться, можем подвергнуться наказанию за какой-нибудь грех, который не видим, за страсть, с которой мы живем и совершенно не боремся. Если человек весь будет устремлен в вечность, будет думать о смерти и о спасении, а не о том, совершенный он или не совершенный, больше он усовершенствовался или меньше, тогда у него все эти нелепые тщеславные мысли пропадут.

Вопрос. Мне кажется, что я становлюсь все хуже и хуже. Что мне делать?

Ответ. То, что человек сам считает, - это одно, а то, что со стороны видно, - это другое. На самом деле, может быть, человек не видит своего исправления от некоторой простоты, а видит все больше своих грехов и осуждает себя. В таком случае ему нужно обратиться в тому, кто им руководит, и спросить, действительно ли он становится хуже или это ему только кажется. Кроме того, такие помыслы могут быть и от уныния: человек ими обезоруживается и ничего уже не делает, раз все равно у него ничего не получается, - тогда он становится не хуже и хуже, а просто плохим. Если же человек на самом деле становится каждый день хуже и конца и края этому нет, значит надо как-то этому человеку привести себя в чувство: начать молиться, поститься, слушаться, смиряться, каяться - и так каждый день, тогда он будет становиться все лучше и лучше. Вообще, когда люди говорят, что у них ничего не получается, потому что у них ничего получиться не может, и никогда не получалось, и в будущем никогда не получится, то лучше бы этому человеку заняться делом, чем сидеть и ныть. Он, может быть, ничего делать не хочет, ему лень просто: одному лень работать, другому лень молиться, третьему лень книги читать, потому что он не привык глазами за буквами следить, ведь это очень трудно: сначала глазами ползешь по букве вверх, потом вниз, а еще и набок залезть надо. Ну что такому человеку сказать? Нужно себя заставлять. Все очень просто. А все эти рассуждения, что становишься хуже и хуже, нужны, на мой взгляд, для оправдания своего нерадения. Если бы кто-либо, например, был голоден: сегодня голодный, завтра голоднее, послезавтра еще голоднее, потом такой голодный, что уже невозможно, - и никак бы умереть не мог, в конце концов он все-таки бы поел. Когда речь идет о наших естественных потребностях, то мы хочешь не хочешь начинаем о себе думать: как бы поесть, поспать, если мы долго не спали, переутомились и т.д. А когда дело касается нашей души, мы готовы быть все хуже и хуже, оправдываясь тем, что выхода никакого нет. Значит, мы не понимаем, что такое вечность, что такое смерть и загробная жизнь, поэтому и позволяем себе такое дурачество. Иначе не назовешь.

Вопрос. Как бороться с тщеславными помыслами во время молитвы? Я ими сильно увлекаюсь.

Ответ. Стараться углубиться в молитву и по возможности молиться с памятью смертной, потому что именно память смертная исцеляет от тщеславия, показывая, что все это пустое, нелепое и, собственно, радоваться еще рано.

Вопрос. На каждой беседе я думаю: "Все понятно, теперь начну новую жизнь, буду слушаться и молиться", - но этот помысел быстро проходит. А с чего начать конкретно?

Ответ. Самое главное - это Иисусова молитва и послушание. Это две основополагающие вещи, к которым нужно себя понуждать, всячески превозмогая свое бессилие, свое слабоволие. А если мы думаем, что сможем сразу исполнить какую-то добродетель, то ничего у нас не получится. И кроме того, падения и восстания естественны для новоначального, тут уж никуда не денешься, придется заставлять себя: упал - вставай, опять упал - опять вставай, так постепенно, шаг за шагом, человек будет выправляться. А если он сразу хочет начать новую жизнь и вмиг перемениться, то, уверяю, у этого человека ничего не получится потому, что, во-первых, он переоценивает свои силы, а во-вторых, уже в этом намерении есть скрытая гордость, побуждающая думать, что он начнет новую жизнь и такое падение уже никогда не повторится.

Вопрос. Если что-то внутри толкает написать стихи о своих грехах, например, о тщеславии, гордости, я сажусь и пишу; потом лежу, засыпая, а в голове строки: "Меня обуяла гордость…" Что это значит?

Ответ. Когда обуяла гордость или другая страсть, нужно каяться, а не стихи сочинять. Это искушение. Литературная деятельность, как говорит святитель Игнатий (Брянчанинов), очень мешает молитве, в особенности сочинение стихов, которое вызывает чрезвычайное умственное напряжение, так как стихи требуют изощренной литературной формы, очень искусной. Поэтому человек, который начинает заниматься такой умственной работой, безусловно, молитву оставит. Лучше прочитать какое-то количество Иисусовых молитв, чем написать самое хорошее стихотворение.

Вопрос. Мой родственник в миру хочет оставить молитву Иисусову по причине страхований, что ему посоветовать?

Ответ. У меня знакомая бабушка была, огородница, не знаю, жива она или нет: благодаря моему влиянию эта старушка стала молиться Иисусовой молитвой, сначала понемножку, а потом привыкла. Она непрерывно долго работать не может, устает: поработает часик, потом ляжет на кровать и молится Иисусовой молитвой, потом опять идет работать на полтора-два часа, и так она день проводила, еле ходила, за мотыгу держалась, как бы на трех ногах работала. У нее тоже всякие страхования были, когда она одна жила: то будто по комнате кто-то пробежит, то будто с ней рядом что-то холодное лежит, то кто-то прошлепает ластами под окном. Тут ничего удивительного нет: бес не смотрит на то, мирянин ты или монах, а смотрит на то, как ты молишься. Если монах будет плохо молиться, то и его никакой бес искушать не станет, а если мирянин будет усердно молиться, значит, бес и на него начнет нападать. Пусть твой родственник перекрестится и не обращает на такие явления никакого внимания, попросту "плюет" на них. Если он будет слишком внимателен к ним, они усилятся, если же будет пренебрегать ими и мужественно себя вести, то все пройдет, ослабеет. Молитву оставлять не нужно, он все правильно делает.

Вопрос. А если женщина душевнобольная и слышит различные голоса, то, может быть, ей лучше самой не молиться, а чтобы за нее молились, вычитывать ее?

Ответ. Если она действительно душевнобольная, то, наверное, надо ее вычитывать, но молитву все равно оставлять нельзя. Пока человек молится, он в меру сил борется с грехом, с бесом, который искушает его и в нем находится.

Вопрос. Душевнобольным молиться можно только устно?

Ответ. Это зависит от того, в каком состоянии больной находится. Конечно, если человек будет заниматься умным деланием в полном смысле слова, а у него такая страшная болезнь, то кто знает, какие будут последствия: эта душевная болезнь может еще и прелестью усугубиться, поэтому опасно выдавать общий рецепт, необходим особый разговор в каждом конкретном случае. Правда, эти голоса совсем не обязательно от душевной болезни, может быть, человек привык поддаваться бесовскому внушению до такой степени, что ему кажется, будто чей-то голос ему говорит.

Вопрос. Развитие умственных и других способностей не мешает раскрытию личности в подлинном смысле?

Ответ. Не мешает, когда не является самоцелью, но такое развитие совершенно не обязательно. Конечно, и благочестивые люди развиваются в определенном направлении. Скажем, человек, живущий аскетической жизнью, развивает свои умственные способности, чтобы иметь рассуждение о том, что с ним самим происходит. Но если он будет развивать свои умственные способности, например, при помощи занятия высшей математикой или у него будет желание заняться шахматами и стать выдающимся шахматистом, то это нелепо и не нужно.

Вопрос. Вы часто говорите, что невозможно жить среди людей и ни к кому не привязаться, а святые отцы учат быть мертвыми для всякого человека. Как к этому стремиться?

Ответ. Я не знаю, как к этому стремиться и как быть мертвым для всякого человека. У нас получается, что быть мертвым для всякого человека - это значит никого не слушаться. Потому что мы не достигли такого совершенства, мы и так безжизненны, как мертвецы: на работе как мертвецы, на молитве как мертвецы, только спим как живые. Теперь хотим быть мертвыми для всякого человека: сначала надо ожить как следует, а потом уже заниматься умерщвлением себя. Не может не быть привязанности к тем людям, с которыми мы общаемся, если мы испытываем к ним хоть какую-то любовь. А мертвость - это особенное духовное состояние, когда человек ни к чему земному не привязан, и оно не противоречит любви. Для нас это пока неактуально.

Вопрос. В киоске ко мне подошла одна прихожанка и стала пересказывать свои сны. Я ей сразу ответила, что на них нельзя обращать внимание, а она со мной спорила и утверждала, что отец С. ее внимательно слушает, что у нее удивительная жизнь. Что мне в подобных случаях делать?

Ответ. Если вы уверены, что даете человеку правильный, согласно святым отцам, совет - а в отношении сновидений был дан совет правильный, - то и советуйте, как считаете нужным, на кого бы рассказчик не ссылался: хоть на отца С., хоть на отца Авраама, хоть на отца Николая Гурьянова. Часто люди искажают, перекручивают слова духовников или приписывают им какие-нибудь слова, и получается, что отец Николай Гурьянов благословил человека на глупость, которую отец Николай никак не мог одобрить; но этому человеку так захотелось по-своему, неправильно батюшку понять, что он его слова перекрутил. Поэтому говорить то, в чем вы сами уверены, нужно, но с такой оговоркой, может быть: "Вы как хотите, а у святителя Игнатия написано, что снам верить нельзя, а то, что отец С. вам сказал, - этого я не знаю, вы с ним разбирайтесь". Вот придет кто-нибудь к нам и сообщит (батюшка шутит): "Отец И. или отец П. сказал, что видение у меня от Бога и завтра придет конец света". - "Какой отец П., из Спасского монастыря?! Тогда, наверное, так и будет". На следующий день, когда конца света не наступит, вы его по телефону упрекнете: "Отец П., что же Вы такое говорили?" Он удивится: "Я?! Когда?! Какой конец?!" Так что не нужно особенно прислушиваться, когда кто-то на кого-то ссылается.

Вопрос. Когда человек свои добродетели приписывает благости Божией, то это смирение?

Ответ. Если это делается искренне и если у него действительно есть добродетели, то это смирение. Но надо иметь в виду, что страсти лукавы и гордость может притвориться смирением, так что какая-нибудь совершенно ни в чем не преуспевшая, новоначальная послушница или монахиня станет говорить, будто у нее есть такая-то и такая-то добродетель и это от Бога. На самом же деле у нее и добродетели никакой нет - естественно, что тогда Богу нечего приписывать и под личиной смирения вкрадывается к ней гордость. Такой вид смирения, о котором спрашивается, годится только для людей весьма преуспевших, а не для новоначальных, ведь в действительности у них мало что есть.

Вопрос. Старица говорит, что у меня сложился такой характер, что меня заносит в крайности: то излишнее смирение, то наоборот. Что здесь имеется в виду?

Ответ. Это только так говорится: "излишнее смирение", на самом деле это разновидность гордости, которая прикрывается видом добродетели. Если у человека действительно есть смирение, то излишним оно быть не может, сколько бы человек не смирялся. Поэтому "излишнее смирение" возникает, когда человек только думает, что он смиряется, а на самом деле поддается гордости или другой какой-нибудь страсти. Святитель Игнатий называет это ложным смирением. Крайности состоят в том, что человек либо не слушается, либо притворяется смиренным, может быть даже сам для себя, на самом же деле он не таков, и поэтому пользы от этого никакой нет.

Вопрос. Как уловить разницу между понятиями фанатизм, фанатичная привязанность, допустим, к духовнику и любовь к духовнику как истинная монашеская основа?

Ответ. Фанатичная привязанность предполагает своего рода обожествление духовника, то есть полную веру без всякого рассуждения, даже без желания понять, что он имеет в виду. При таком фанатичном отношении к духовнику его даже и слушаться точно нельзя: ты думаешь, что по-настоящему слушаешься, а на самом деле ты делаешь это без рассуждения. Такое послушание сопровождается, видимо, недооценкой значения святоотеческого чтения, которое помогает научиться истинному послушанию и разобраться в самом себе. Всегда легче говорить с человеком, который начитан в святых отцах, ему всегда можно привести пример, напомнить что-то, и он сам себя лучше понимает, лучше рассказывает о том, что с ним происходит. А слепая, фанатичная преданность часто сопровождается ослушанием. С одной стороны, мы чрезмерно превозносим духовника, с другой - пренебрегаем тем, чему он нас учит. Он нас интересует как бы сам по себе, а не потому, что он нами руководит; мы создаем своего рода кумир. Об этом Святитель Игнатий хорошо пишет в "Приношении современному монашеству". При таком отношении к наставнику возникает обратное явление: не духовник уже управляет своим духовным чадом, а чадо пытается духовником управлять, допустим, чрезвычайно заботится о его здоровье, советует, какой образ жизни ему нужно вести, или пытается повлиять на его жизнь. При разумном же отношении человек обретает свою привязанность в силу доверия и благодарности, которые у него появляются именно из-за послушания; он, возможно, и возражает, но возражает добросовестно: не из упрямства, а из желания лучше понять. Иногда, может быть, следует откровенно говорить духовнику, что такой-то его совет оказался неуместным, неполезным, неподходящим. И духовник в своем руководстве сделает какую-то поправку. А фанатично настроенный человек, когда явно видно, что совет духовника не подходит, потому что духовник не разобрался, не знал всех обстоятельств или появилось дополнительное обстоятельство, все равно слепо стремится этот совет исполнить, и из-за этого бывают всякие скорби и неудачи, а в конечном счете все заканчивается полным разочарованием, непослушанием по той причине, что тобой якобы плохо руководят. На самом деле не тобой плохо руководят, а ты плохо, неразумно слушаешься.

Вопрос. Батюшка, как разобраться в ситуации, когда кто-либо принял совет духовника или старца и начинает его исполнять, но в себе чувствует какое-то время борьбу, так как тяготит помысел, что это явно не то. Не проявляются ли здесь упрямство или самомнение?

Ответ. Опять же нужно рассказать о своем смущении духовнику, и он рассудит, что это. Ты сам не определишь. Одно дело исполнять с рассуждением, а другое - самому рассуждать. Не сам наставляемый должен разобраться, а свои сомнения, свои неудачи рассказать духовнику, если, конечно, наставник у него более или менее рассудительный. Мы говорим именно о таком случае, а не о том, когда священник просто не имеет права называться духовником и руководить.

Вопрос. Когда меня укоряют, во мне вспыхивает возмущение. Как с этим бороться?

Ответ. Меня не очень волнует, что мои духовные чада (которые, я знаю, меня любят) в тот момент, когда я их укоряю или уничижаю, возмущаются, - лишь бы впоследствии они сделали правильный вывод. Когда отец наказывает своих детей, конечно, дети сердятся, но от этого отец не прекращает их любить и не меняет любовь на ненависть: он понимает, что ребенок есть ребенок и что в конечном счете эта порка пойдет ему на пользу. Нужно бороться с собой, смиряться, молиться, но едва ли получится у немощного человека, чтобы возмущение при укорении раз и навсегда ушло. А когда он смирится уже окончательно, тогда всякое уничижение не только от духовника, но и от постороннего человека будет пить, как воду во время жажды в жару. Только смиренный человек радуется всякому уничижению, насыщается им, а пока идет борьба, нужно бороться.

Вопрос. Когда я пишу помыслы, то сама себе даю оценку и добавляю, как нужно было бы поступить. Надо ли так делать или это от гордости и самомнения?

Ответ. Это не помешает, только при рассказе нужно прибавить, что у меня возникло такое-то мнение. Я здесь ничего не вижу плохого. Но если ты, рассказывая помысел и давая ему оценку, помысел исказила, тогда ты поступила неправильно; если же ты рассказала беспристрастно и дала беспристрастную оценку, тогда дело старицы определить, справедлива твоя оценка или нет; если она справедлива, тогда наставница должна ее одобрить, и ты научишься правильно относиться к тому или другому душевному или внешнему явлению.

Вопрос. Я никак не могу понять, как можно видеть в себе действие многих страстей и быть при этом радостной и беспечальной?

Ответ. Радость и беспечалие происходят не от того, что мы видим страсть и сознаем свои грехи, а от того, что мы видим, как в нас действует благодать, приходящая от покаяния. Когда мы плачем о своих грехах или по крайней мере сокрушаемся о них, тогда благодать Божия нас утешает - потому мы и радуемся. В этом парадокс духовной жизни: логически трудно объяснить, почему человек чем более удручает себя памятью о своих грехах, сокрушением о них, тем более бывает радостным. Логически это невозможно и непоследовательно, но в действительности происходит именно так. А как получалось у Сисоя Великого, который мертвых воскрешал, считать, что Бог его может не простить? Такой помысел тоже невозможно объяснить с точки зрения здравого смысла, но здесь действует другой - евангельский смысл. И человеку, который не испытал подобное на себе, это никогда не будет понятно.

Вопрос. Вы сегодня сказали, что есть среди нас те, кто хотел бы, оставив послушание, пойти и забиться в подушку. Я такая. Как вести себя, когда появляется подобное желание? Так трудно молиться, делать поклоны и читать в этом состоянии.

Ответ. Если это происходит от уныния, в таком случае нужно заставить себя делать то, что тебе положено в данный момент: молиться - молись, на послушании находиться - трудись. Но если тебе захочется спрятаться в подушку, чтобы внимательно, покаянно помолиться, то, наверное, с благословения старицы можно найти подходящие моменты и предаться такому чувству.

Вопрос. Когда я была в миру, то терпела обиды и с радостью уступала, а когда пришла в монастырь, чувствую, что уступаю с понуждением. Почему?

Ответ. Потому что в монастыре брань усиливается: в миру человек иногда смиряется даже из тщеславия, к тому же у него есть возможность уединиться, предаться самому себе, получить некоторую свободу и отдохнуть, а в монастыре человек утомляется и срывается. В миру легче терпеть неприятное, потому что там нет постоянного контроля, нет со стороны наставников сознательного руководства человеком, оно осуществляется от случая к случаю, а здесь контроль сознательный, постоянный и целенаправленный, поэтому и бывает трудно терпеть: человек находится под своего рода прессом или, как некоторые говорят, "подавляется их личность". Постоянный контроль, послушание, режим и все монастырские порядки с легкостью обнаруживают недостатки человека и его страсти, тогда как в миру они обнаруживаются лишь нечаянно.

Вопрос. Принято считать, что болезнь, немощь умаляют страсти, делают их слабее. А если и немощь есть, и страсти сильно действуют, что это значит?

Ответ. Во-первых, не все немощи и болезни умаляют страсти. У святых отцов есть рассуждения, какие болезни от Бога и уменьшают страсти, а какие от дьявола и умножают их. Есть болезни естественные и есть болезни от дьявола, которые он как искушение наводит на подвижников, в особенности на уединенно молящихся. Бывает, что и к естественной болезни примешивается бесовское наваждение и человеку кажется болезнь его гораздо страшнее, чем есть на самом деле. Бывает, что это наваждение, страсть, мнительность, действует помимо всякой болезни человека: ему кажется, что он жестоко страдает, и он действительно страдает, но такую болезнь невозможно исцелить никакими лекарствами, а только молитвой и другими духовными средствами. Поэтому нельзя сказать, что болезнь и немощь умаляют страсть обязательно и всегда, но это происходит только в том случае, когда немощь подается от Бога. Когда же человек в самом деле находится в болезни, то нужно еще рассудить, не от дьявола ли она, - тогда она, наоборот, усилит страсть. Все не так просто, как кажется. К тому же, если в нас присутствуют болезни, мы должны разумно к ним относиться, тогда они будут полезны. А если мы думаем, что страдание само по себе, без правильного настроения, без правильного душевного состояния, принесет пользу, то это ошибка и ничего хорошего из этого не выйдет: болеют ведь и верующие и неверующие, магометане и буддисты, но от болезни пользы не получают. Человек получает пользу от страданий и немощей, когда переносит их разумно ради Христа: со смирением, с сознанием, что это за его грехи и посылается ради его спасения, ради сокрушения его духа.

Вопрос. Разве кротость может сочетаться с нецеломудрием?

Ответ. Конечно, не та кротость, которая дается по действию благодати и от подвига, а природная кротость может сочетаться с плотской развращенностью: человек может быть очень спокойным, но развратным и, наоборот, целомудренным, но очень злым. Если эти добродетели достались нам от природы, а не приобретены подвигом, тогда они могут сочетаться со страстями.

Вопрос. Объясните, пожалуйста, я не понимаю такие места в Евангелии: "Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников и говорите: "Если бы мы были во дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в пролитии крови пророков". Таким образом вы сами против себя свидетельствуете, что вы сыновья тех, которые избили пророков. Дополняйте же меру отцов ваших" (Мф.23:29-32) и "Горе вам, что строите гробницы пророкам, которых убили отцы ваши. Сим вы свидетельствуете о делах отцов ваших и соглашаетесь с ними, ибо они избили пророков, а вы строите им гробницы... Да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира" (Лк.11:47-48,50).

Ответ. Это значит, что иудеи времен Спасителя якобы почитали пророков, но их пророчествам не внимали и этих пророчеств не исполняли, а прославляли пророков только потому, что это прославление для них ничего не значило и ни к чему не обязывало. Но когда живые пророки (например, Иоанн Креститель) или Сам Господь Иисус Христос свидетельствовали им об истине, то они ее не принимали. Смысл же слов Спасителя применительно к нашему времени состоит в том, что некоторые лицемерно прославляют умерших святых, чтобы почитанием чужой святости прикрыть свою греховность, свое безразличие и даже враждебность христианству. Иначе говоря, можно быть по видимости христианином, почитать христианских святых, а на самом деле вести себя не по-евангельски и быть врагом этих умерших, уже отшедших от мира сего истинных христиан.

Вопрос. Простите, что значит исповедывать помыслы, испытывая наставника, к чему это ведет?

Ответ. Исповедывать помыслы, испытывая наставника, - значит не доверять ему и рассказывать все не полностью или неискренне. Ведет такая исповедь к искушениям и путанице, из-за которой послушник получает вред; а из испытания наставника он делает вывод, будто тот плохо его наставляет.

Вопрос. Если преуспеяние зависит от покаяния, как говорит святитель Игнатий, то истинное покаяние может быть лишь у преуспевших? Что же делать, чтобы достичь покаяния?

Ответ. Нужно понуждать себя к Иисусовой молитве, к послушанию, к памяти смертной, к исполнению евангельских заповедей - и достигнешь покаяния. Все делается понуждением, нельзя посоветовать сделать то-то и то-то, чтобы тут же появилось покаяние, - такого не бывает. Святитель Игнатий говорит, что покаяние рождается от четырех причин, вернее, от четырех причин бывает брань, а от этой брани появляется покаяние: от занятия Иисусовой молитвой - раз, от послушания старцу - два, от чтения и исполнения Евангелия - три, и четвертое - от терпения скорбей. Когда человек усердно, с понуждением себя упражняется в названных четырех деланиях, то этим достигается вступление во внутреннюю брань, а брань - это борьба с грехом, что, собственно, и есть покаяние. Внутренне сопротивляясь греху, по-настоящему борясь с ним, человек иногда спотыкается, иногда противостоит ему - именно это и есть покаяние, а не только когда кто-либо плачет о своих грехах.

Вопрос. Как различить раскаяние и тщеславный стыд?

Ответ. А зачем отличать самому? Надо все искренне рассказать старице - старица и будет различать. Если вы самостоятельно будете рассуждать, то в дебри залезете. Пусть будет поначалу стыд от тщеславия, лишь бы только ничего не скрывалось. А то станешь разбираться в себе: "Это у меня от тщеславия, это от гордости - это я рассказывать не буду, а это у меня от смирения - это я расскажу". Такое никуда не годится.

Вопрос. Когда мы все причащаемся в воскресенье, у нас становится одна воля?

Ответ. Во время причащения, конечно, все люди объединяются, но сказать, что у нас становится одна воля, было бы большим преувеличением, потому что это зависит не только от нашего участия в таинстве, но и от нашего расположения: если бы мы все одинаково исполняли евангельские заповеди, тогда бы у нас была одна воля. Признать же, что мы все уже живем по одной воле только из-за одного участия в таинстве, вне зависимости от нашего достоинства, от усвоения благодати, которую мы получаем, - нельзя.

13 июня 1999 г.

Игумен Авраам (Рейдман)
Благая часть. Беседы с монашествующими. - Новотихвинский женский монастырь

 






Copyright © 2001-2007, Pagez, hosted by orthodoxy.ru
Православное книжное обозрение