страницы А.Лебедева [pagez.ru]
Начало: Тексты, справочники и документы

Игумен Авраам (Рейдман)
Благая часть. Беседы с монашествующими
Беседа 1. О старчестве

Почему-то многие люди, которые писали о старчестве до революции или пишут о нем сейчас, упускают, как мне кажется, две очень существенные вещи. Во-первых, говоря о старчестве, почему-то ничего не говорят об умном делании. Одно с другим не связывают. Может быть, в уме человека, который рассуждает на эту тему, само собой разумеется: старчество и умное делание - две неразрывно связанные вещи. Но из текста трудно это понять. Создается такое впечатление, что возможно какое-то руководство, откровение помыслов, послушание без занятия умным деланием. По моему мнению, если не будет умного делания, если не будет занятия Иисусовой молитвой, то тогда, собственно, и руководить некем и не для чего: и вопросов никаких не будет, и проблем не будет, и отпадет нужда в таком внимательном руководстве. Потому что старчество, старческое руководство необходимо при постоянно изменяющейся, сложной, многообразной внутренней жизни. А таковой либо нет, когда человек не занимается Иисусовой молитвой, либо она есть, но не в смысле борьбы с собой и внутренней брани, а в смысле какого-то многообразия помыслов и страстей, которое есть у всех людей, но человек его не видит. И если бы какой-нибудь старец (предположим, такой бы нашелся) без помощи Иисусовой молитвы попытался человека исцелить от страстей, я думаю, это было бы практически невозможно. И потому старчество становится какой-то абстракцией. Все рассуждают о необходимости старчества: "Да, нужно старчество, потому что без него невозможно вести правильную духовную жизнь". Это все так, но какое старчество возможно без умного делания? Зачем оно тогда вообще нужно? Кем руководить и зачем? Просто объяснить человеку, что в нем действует тьма страстей? Я думаю, понять это можно и без руководства.

Такое забвение умного делания - это первое серьезное упущение тех людей, которые пишут и рассуждают о старчестве. Более того, само умное делание без старчества возможно; человеку без руководства хотя и трудно, но все-таки можно с Божией помощью, с большими трудами, со скорбями, при помощи Иисусовой молитвы как-то преуспеть и спастись. А вот руководство без молитвы ничего не даст. Представьте себе, что человек не молится Иисусовой молитвой - не хочет, не может. Я даже не знаю, что ему объяснять. Вот он говорит, к примеру, что у него блудные помыслы, а я что ему скажу? Что это нехорошо? Все и так знают, что это нехорошо. Как ему бороться? Если бы мне велели, допустим, про Иисусову молитву ничего не говорить, то я и не знал бы, как объяснить. Так же можно сказать и обо всем остальном: о покаянии, о смирении, о рассуждении. Например, какое может быть рассуждение, если человек не молится? О чем он будет рассуждать? И потом, как в нем воздействует та благодать, которая откроет ему глаза на то, что в нем происходит? Поэтому, когда мы говорим о старчестве, мы должны понимать, что старчество - это как бы следствие умного делания, или свойство, или нечто необходимо сопутствующее умному деланию. Если бы даже какой-нибудь подвижник не имел старца, а сам подвизался в умном делании, то он приобрел бы опыт, который в какой-то степени, даже если бы он не имел особенного рассуждения, мог употребить в помощь другим людям - таким же, как он, но только еще приступающим к этому подвигу. А откуда может приобрести опыт тот, кто не молится, тот, кто не чувствует, не имеет в своей душе света, который просветил бы его и позволил увидеть свои грехи? Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что первое видение у человека, который начинает спасаться, - это видение своих грехов. А как его приобрести, если ты не молишься, если ты не умеешь смотреть внутрь себя?

Второе серьезное упущение рассуждающих о старчестве состоит в том, что всегда приводят в пример великих старцев - Паисия Величковского, Амвросия Оптинского и других, может быть широкому кругу не известных, но выдающихся по своим духовным способностям. Тут дело не в знаменитости, а действительно в духовных дарованиях. Но что же тогда нам делать? Где нам взять Амвросиев Оптинских? Можно, конечно, возвеличить отца Авраама: не замечать его недостатков, расхваливать его достоинства, и создастся такой ореол, сложится впечатление, что у нас-де отец Авраам точно как Амвросий Оптинский. Вот, например, сестра А. говорила, что я шучу как Амвросий Оптинский. Шучу-то я, может, и как Амвросий Оптинский, но в остальном, наверное, от него очень сильно отличаюсь. Но дело тут не во мне, я просто хочу сказать, что не надо думать, будто старчество возможно только тогда, когда человеком руководит какой-то выдающийся старец. Приводят в пример пользу лишь от такого руководства. Ну, хорошо. А что делать сотням монастырей, где нет таких выдающихся старцев и, может, никогда не будет? Значит, старчество там не нужно? Если ты не Амвросий Оптинский, - значит, уже все? Или тогда надо как-то раздувать авторитет своего старца или своей старицы - например, говорить, что сестра А. бесстрастная, что она худая не оттого, что просто мало ест, а оттого, что подвизается, и так далее. Можно что угодно придумать. Но получится фикция. Действительно, эти люди по-настоящему руководят, приносят пользу, но относиться-то к ним нужно разумно и понимать, что руководство более опытного монаха - это уже есть старчество. Иначе нам не надо было бы при постриге вручать монахиню или монаха восприемнику, по той причине, что он-де не Амвросий Оптинский. На самом же деле, есть такое правило, что нельзя постригать без восприемника, потому что новопостриженному необходимо руководство более опытного монаха. Вот и все. Конечно, бывают и совсем неопытные наставники, мы про это не говорим. Но в то же время нельзя все идеализировать и требовать, чтобы старец был такой, как Амвросий Оптинский, а иначе вообще никакого не надо. Это другая ошибка, очень серьезная. Потому что такое восхваление старчества фактически отрицает его как реальную монашескую деятельность, как реальное свойство и насущную необходимость монашеской жизни. Пока мы будем ждать, что из нашей среды вырастет какая-нибудь игумения Арсения или иеросхимонах Амвросий, то, пожалуй, и умрем. Нужно смотреть на вещи трезво.

Итак, когда рассуждают о старчестве, обычно делают две очень серьезные ошибки. Первая - недооценивают или просто опускают, может быть по какому-то недоразумению, важность умного делания, занятия Иисусовой молитвой, вторая - преувеличивают те требования, которые должны быть предъявлены к старцам. И таким образом, расхваливая старчество, превращают его в какую-то абстракцию, которую никак нельзя применить к жизни. Наш Ново-Тихвинский монастырь открылся четыре года назад. Где нам взять Амвросия Оптинского? Допустим, пройдет лет сорок, и сестре Е., например, будет 52 года. Она будет уже в таком приличном возрасте, с очень богатым опытом и с рассуждением, а тут половина уже поумирает, так и не удостоившись увидеть "преподобную старицу Е.". Мне кажется, как в духовной литературе допускается такая ошибка и вопрос о старчестве, я бы сказал, даже выводится за рамки здравого смысла, так и в жизни многие, читая эту литературу, неправильно начинают смотреть на вещи, и у них создается представление, что, с одной стороны, старчество возможно без усиленного занятия Иисусовой молитвой и что, с другой стороны, наставником может быть только богоносный старец или богоносная старица. Так человек перестает испытывать доверие к обыкновенному своему собрату или сестре, таким же страстным, как и он, но более опытным, - вот в чем все дело. Так многие охладевают, видя недостатки своего наставника, которые, конечно, в монастыре трудно утаить, потому что мы тут как одна семья и все друг друга круглосуточно наблюдаем. Смотришь, допустим, на сестер А. или Д., на матушку Л., может быть, действительно видишь недостатки или мнимые недостатки и соблазняешься, думаешь: "Все-таки это не Синклитикия, как же я могу беспрекословно ее слушаться? Говорит мне пол пойти мыть, а она же не Синклитикия, не буду пол мыть; пусть знамение какое-нибудь сотворит, огонь с неба пусть низведет, тогда пойду пол мыть". И когда более опытная монахиня дает какие-то сами собой разумеющиеся, совершенно здравые советы (хотя, в принципе, если бы мы имели здравый смысл, то можно было бы самим, никого не вопрошая, узнать, что именно так нужно поступать), мы требуем от нее какого-то особенного бесстрастия, прозорливости, а некоторым, может быть, хочется даже чудотворения. К примеру, тебе говорят: "Когда ты молишься Иисусовой молитвой, не вступай в собеседование с помыслами, потому что от этого у тебя страсть усилится", - а ты удивляешься, почему она тебе смеет давать такие советы, тогда как сама не бесстрастна. А бесстрастный, ты думаешь, дал бы тебе другой совет? Такой же дал бы совет. И отсюда, от преувеличенных требований, возникает недоверие. Недоверие, своеволие, самонадеянность - и такой вот "ревнитель Православия" на самом деле лишается реальной возможности получать пользу от духовного руководства и очень затрудняет свою духовную жизнь и само спасение, отказываясь от той скромной помощи, которую ему предоставил Промысел Божий.

Конечно, хорошо было бы, чтоб у каждого из нас была такая старица, как амма Синклитикия, амма Сарра, амма Феодора и другие преподобные подвижницы. Но я думаю, что даже в цветущие времена монашества не у всех были такие старицы и такие старцы. Вот мы иногда читаем в патериках, что такой-то старец пришел, допустим, к Антонию Великому и с собой привел своего ученика. Можно понять, что этот старец искал у великого подвижника назидания для себя и, может быть, для ученика. Кроме того, можно предположить, что великие старцы, великие руководители просто физически не способны были постоянно, ежедневно следить за всеми своими чадами. Вы и здесь видите, что сестры Д. и А. с трудом успевают с вами справляться; а представьте себе древние времена, когда в монастырях жили тысячи монахов! Пахомий Великий руководил несколькими монастырями, и в каждом было по тысяче и больше монахов. Мог ли Пахомий Великий, которого все они, конечно, считали своим духовным наставником, руководить ими непосредственно? Безусловно, это невозможно. И в то же время представить себе, что эти люди были без руководства, также невозможно. Значит, каждого из них наставлял какой-то старец или духовник, как его ни назови. В общем, руководители у них были, но, видимо, не такие выдающиеся по своим духовным качествам, как Пахомий Великий. И об этих людях мы не знаем ничего: ни их имен, ни каких-то особенных добродетелей. Преподобный Иоанн Лествичник говорит: пусть благодушествуют люди страстные, потому как по своем исцелении они для всех могут быть помощниками и руководителями. Потому что, имея опыт борьбы со страстями (если они, конечно, действительно ведут с ними борьбу), они этим опытом могут поделиться с другими - своими собратьями или сестрами. И еще Иоанн Лествичник говорит, что есть такие люди, которые, находясь в тине страстей, как бы в яме, предостерегают проходящих мимо, чтобы они также не упали в эту яму. И Господь, видя такое их доброе делание, наконец и их самих избавляет от страстности. То есть человек может быть наставником и тогда, когда в нем действуют страсти, не обязательно он должен быть бесстрастным. Но одно дело, когда человек ведет борьбу со страстями и как бы отстраненно от своей собственной борьбы руководит другими, и иное дело, когда он руководит под влиянием страсти - такой человек действительно не имеет права быть старцем. Если кто-то, подверженный гордости до такой степени, что не замечает ее и ею руководствуется в своих поступках, будет наставлять других, то, конечно, он принесет вред. А иной человек пусть даже и имеет гордость, но борется с ней и стоит выше ее, он ее замечает и руководит не под влиянием этой страсти, а как бы наперекор ей - такой имеет право быть руководителем, и он поможет другим.

Вот такая поправка в отношении защитников старчества и людей, его прославляющих, необходима. Это не только теоретическая, но и жизненно важная установка. Нельзя идеализировать старца, потому что таким образом мы его фактически низвергаем. Сначала мы его идеализируем, потом видим, что он не соответствует идеалу, и теряем в него веру. Нужно подходить просто и, если можно так сказать, по-деловому, и тогда будет польза. Надо помнить две вещи: что старец не обязательно должен быть святым и что, если мы не будем заниматься умным деланием, нам никакой старец не поможет. Он даже, собственно, и не нужен будет.

Вопрос. Нужно ли убеждать в пользе умного делания людей, которые считают, что от молитвы обязательно впадешь в прелесть и что занятие молитвой - это дело святых? Спор был о том, что сначала нужно стяжать покаяние и смирение, а потом дерзать произносить молитву Иисусову, а не молитвой достигать покаяния.

Ответ. Это все равно что сказать: "Сначала покушай, а потом обед приготовь". Как можно сначала поесть, если у тебя еще обед не готов? Это просто абсурд. Может быть, есть другие способы достичь покаяния и смирения, но в любом случае это молитва. И в широком смысле слова таким способом все равно будет умное делание. Допустим, я буду читать не Иисусову молитву, а псалмы, стану упражняться во внимательном, покаянном чтении псалмов. Теоретически это возможно, но гораздо труднее. Если мы при помощи Иисусовой молитвы не можем приобрести покаяние и смирение - нам трудно; если мы умудряемся впасть в прелесть, занимаясь даже Иисусовой молитвой, которая по своему содержанию есть молитва покаянная, которая своим содержанием учит нас не надеяться на себя и таким образом смиряться, то тем паче мы впадем в прелесть, читая какие-то длинные молитвословия. Поэтому мне думается, что достичь покаяния и смирения без умного делания, без Иисусовой молитвы, на практике почти невозможно. Теоретически - да, можно стяжать эти добродетели, много упражняясь в молитвословиях, но ведь вместе с тем нужно еще умудриться следить за своей внутренней жизнью. А это гораздо труднее при чтении длинных молитвословий, допустим покаянных канонов, чем при занятии Иисусовой молитвой. А стоит ли убеждать кого-то в пользе умного делания? Глядя на тебя, человек может сказать: "Вот - это результат умного делания". Самому надо спасаться. И потом, многое зависит от того, кто будет убеждать. Если буду убеждать я - да, я имею на это право, и это даже мой долг; если это будут делать монастырские старицы или настоятельница, это тоже их долг - убеждать, притом еще не всех, а тех людей, которые им подчиняются или каким-то образом доверяют, обращаются к ним. А какая-нибудь рядовая послушница, которая, пожалуй, своим поведением может еще соблазнить какого-нибудь мирского человека, конечно, должна молчать, потому что не ее это дело.

Вопрос. В монастыре есть сестры, много знающие как в духовном, так и в общеобразовательном плане, тем не менее не отличающиеся особенным преуспеянием; почему так происходит, почему количество не переходит в качество?

Ответ. Духовное преуспеяние зависит не от образования, а от разных духовных свойств, изначально - от ревности. Потом, конечно, очень важно смирение, послушание и тому подобные духовные свойства. А образование здесь ничего не значит. Вот старец Силуан был малограмотный, но он же был высоко преуспевший. Антоний Великий был и вовсе безграмотный. Конечно, образование не препятствует духовному преуспеянию, но и не способствует; это нейтральная вещь, которая может как пользу принести человеку или даже через него другим людям, так и вред, если он ею неправильно воспользуется. Вот, например, Ориген был необыкновенно образованным человеком, но свои способности он употребил во вред Церкви и стал одним из выдающихся, если так можно выразиться, ересиархов. В его книгах было столько всяких лжеучений, что впоследствии у него их заимствовали многие еретики; Ориген - родоначальник чуть ли не всех ересей, столько всяких заблуждений он наплодил. А ведь он был человеком гениальным. Так что образование не имеет принципиального значения. А касательно "много знающих в духовном отношении"... Что значит много знать в духовном отношении? Настоящее духовное знание - опытное. Вот оно ценно. А когда человек много прочитал книг, допустим святых отцов, пишущих на аскетические темы, то это не является духовным знанием, это чисто теоретическая подготовка, которой человек может воспользоваться; она оказалась бы полезной, если бы были ревность и усердие. А если человек читает книги, но ничего не исполняет, так, пожалуй, еще и вред будет от этого. Может возникнуть мечтательность. Возьмешь, к примеру, книгу Исаака Сирина: пока читаешь, тебе кажется, что ты Исаак Сирин. Читаешь Симеона Нового Богослова, думаешь: "Я Симеон Новый Богослов". И так далее. И человек мечтает о себе, а на самом деле духовной жизни не ведет; получается, что он смотрит на картину, на которой нарисован источник воды, а воду эту не пьет. Или ему снится, что он идет, а он на самом деле лежит и спит. Вот что получается с тем, кто читает много книг, много знает, но ничего не исполняет. И наоборот, если человек, может быть, мало знает в этом отношении, прочел мало книг, но имеет собственный опыт, старается исполнять то, о чем узнал, читает с целью исполнения и проверки своего собственного опыта - он может преуспеть гораздо больше.

Это, вероятно, про Иисусову молитву можно сказать, что ее количество переходит в качество, да и то не всегда, а лишь тогда, когда человек проявляет какое-то усердие. Потому что если он будет аккуратно исполнять правило и даже в течение всего дня читать молитву, но не будет усердствовать во внимании, то количество в качество не перейдет никогда.

У вас есть такая книжка - "Непрестанно молитесь", в ней рассказывается про афонских подвижников. Там описан следующий случай. Один монах, который был в послушании у старца, исполнявшего, как и все афонские монахи, четочное правило, стал своего старца убеждать, чтобы он занимался умным деланием так, как учат святые отцы, то есть пытался вводить ум в сердце. Тот сначала сопротивлялся; потом монах, бывший в послушании, основываясь на писаниях святых отцов, все-таки убедил своего наставника в необходимости такого делания, и тот уже в старости, под конец жизни, стал этим заниматься и почувствовал некоторые изменения в молитве. А до этого он многие годы вычитывал все по четкам, как положено, но ничего подобного не чувствовал. Почему же количество не перешло в качество? Некоторые люди, имея усердие к духовному преуспеянию и не замечая в себе этого усердия, считая его чем-то само собой разумеющимся, не выделяя его как некую особенную черту, молятся Иисусовой молитвой непрестанно, все время, и это количество у них переходит в качество. Но они не замечают, что оно перешло в качество не просто так, а благодаря тому усердию, которое они не умели в себе оценить и даже рассмотреть. Вот как этот секрет объясняется. А в отношении количества знаний - как оно может перейти в качество?

Вопрос. Расскажите о благодати. Как ее удержать? Как не растратить, молясь за других, за врагов?

Ответ. Почему обязательно нужно думать, что если мы молимся за других, то мы тратим благодать? Просто когда мы молимся за маловеров, людей, которые ведут нехристианский или явно греховный образ жизни, то нам трудно это делать, а когда мы молимся за человека, ведущего благочестивый образ жизни, или за самих себя, то нам проще, легче. Суть не в том, что мы сохраняем благодать или тратим ее, - скорее, мы больше или меньше приобретаем; а иногда настолько трудно молиться, что всякое внимание рассеивается. Я думаю, что на практике нужно делать так: помолившись за родных - немного и умеренно и по благословению, нужно молиться за себя и покаянием приобретать должное душевное расположение, внимание к молитве, смирение.

Вопрос. На службе я часто просто наслаждаюсь пением. Правильно ли это? Тогда, конечно, ослабевает внимание в молитве, укоряю себя в этом.

Ответ. Ну, если пение отвлекает от молитвы - что делать? Конечно, когда что-нибудь красивое слышишь, особенно в первый раз или не привык еще, тогда оно очень впечатляет и внимание отвлекается. Это естественно. Но отсюда не следует, что нужно с этой красотой бороться. Уже через некоторое время человек привыкает и хорошее пение, наоборот, способствует молитве, вызывает настоящие чувства, которые необходимы при том или ином моменте богослужения. В особенности это касается знаменного распева, который именно на то и рассчитан, чтобы в определенные моменты службы вызывать соответствующие чувства. Мне кажется, что Супрасльский распев очень вдохновляющий. Когда я служу Литургию и наши певчие поют Супрасльским распевом, мне это очень помогает молиться. Сейчас-то я уже привык, а когда наши певчие только-только стали исполнять эту Литургию, я увидел резкое отличие от того, как мне нужно было сосредотачиваться и даже заставлять себя не обращать внимания на пение, когда оно было партесным. Действительно, партесное пение отвлекает от молитвы, оно вообще вызывает совсем не молитвенное настроение: какую-то тоску, грусть, сентиментальность - все что угодно, кроме настоящей сосредоточенности, собранности. И душу оно не возвышает, а напротив, привлекает ее к земле. Я это давно испытал, когда еще был мирянином, ходил в храм. В Успенском соборе нашего города очень хорошо пели, в смысле профессионально, но пели партесные произведения, исполняли Чайковского, других, менее известных, композиторов. Но молиться было просто невозможно. Во-первых, ни слова не было понятно, а во-вторых, при таком пении совершенно не молишься, а как бы присутствуешь в концертном зале.

А вот если правильное песнопение отвлекает своей красотой, то это с непривычки. Пройдет несколько богослужений, ты к нему привыкнешь - и тогда оно, наоборот, будет помогать молиться. Тут уж ничего не сделаешь: когда человек видит что-то новое, оно, естественно, его отвлекает. Если мы зайдем в храм и увидим какую-нибудь прекрасную икону, она тоже притянет к себе наше внимание именно красотой и отвлечет от внутренней сосредоточенности. Но впоследствии она же будет способствовать молитвенному нашему настроению, когда образуется некоторая, хотя бы небольшая привычка.

Вопрос. А если не имеешь возможности посещать те храмы, где поют знаменным распевом, - это очень плохо?

Ответ. Почему очень плохо? Бывали подвижники, которые никогда не слышали знаменного распева и тем не менее духовно преуспевали. К примеру, отец Иоанн Кронштадтский. Едва ли можно предположить, что он у себя в храме, в середине XIX-го столетия, слышал знаменные распевы или видел канонические иконы. Но это не мешало ему стать тем, кем он стал… Хотя, конечно, лучше, чтобы все было правильно; тогда ничто не будет препятствовать духовному развитию, а все будет только способствовать.

А вообще, желание слушать церковные песнопения во внеурочное время я не очень одобряю. Можно иногда. Но если человек делает это постоянно, без конца (кроме певчих, конечно, которым такое прослушивание необходимо), то он в праздности проводит время. Он, может быть, развлекался бы эстрадной музыкой или еще какой-нибудь, а раз нельзя, так он выбрал церковную. Это лучше, чем слушать эстраду, но, наверное, еще лучше - молиться или читать святых отцов. Поэтому увлекаться церковной музыкой не нужно.

Вопрос. Мне кажется, что заповеди Божии предполагают занятие умным деланием везде: и в монастыре, и в миру. Сказано, к примеру, не суди. Чтобы не осудить, мирянину также нужно удерживаться от осуждения в мыслях, и так во всем. Вы с этим согласны?

Ответ. Конечно, я с этим согласен. Нельзя сказать, чтобы умное делание было единственным способом исполнить заповеди, но это путь наиболее удобный, наиболее, можно сказать, легкий. Конечно, вы можете возразить: "Зачем нам идти легким путем?" Но так дерзнет заявить о себе только человек самонадеянный, гордый, который почему-то считает, что он может и трудным путем идти. А более или менее благоразумный человек всегда будет избирать самый легкий путь. Умное делание - это и есть наиболее легкий и (хотя слово это, может, неподходящее) эффективный путь для исполнения заповедей. Но не единственный. Поэтому нельзя осуждать тех людей, которые не занимаются умным деланием, и обязательно записывать их в число погибающих. Это тоже несправедливо.

Вопрос. Какой вред бывает от множества пустых слов и как воздерживаться от этого? И еще говорят, что как сначала поведешь себя в монастыре, так и вся будущая жизнь пройдет. Как вести себя новоначальной послушнице, чтобы достичь пострига или хотя бы немного преуспеть?

Ответ. Конечно, от пустословия вред, но не всякий разговор можно назвать пустословием. Если это необходимая беседа по послушанию, пусть даже иногда и пространная (например, в швейной мастерской обсуждают, как и что нужно пошить), она не будет пустословием. А когда начинают говорить о том, что не касается дела, или бесконечно обсуждать то, что давным-давно известно или само собой выяснится, то это уже пустословие. Тем паче - когда говорят на посторонние темы. Как от этого избавиться? Сделать это очень тяжело, потому что язык - такой член тела, которым движут все страсти. Спаситель сказал: "Не то оскверняет человека, что входит в уста, но что выходит из уст, ибо из сердца исходят помышления злая…" (см. Мф.15:11,19). Все злые помышления, исходя из сердца, движут нашим языком. А поскольку у нас в сердце очень много злых помышлений, очень много страстей, надеяться на то, что наш язык, наша речь очистятся ранее, чем мы избавимся от страстей, трудно. И нужно стараться по возможности себя удерживать, по возможности приучить себя к молчанию, вместе с тем понимая, что это временная мера, частичная, а главное - это очищение сердца. Но пренебрегать борьбой с пустословием, не заботиться об очищении языка, пока мы не очистим сердце, и свободно действовать по страсти или, правильнее сказать, по многим страстям - это тоже неправильно. Потому что удерживая язык, сопротивляясь таким образом страсти пустословия, мы тоже с нею боремся. И так можно сказать в отношении любой страсти вообще. Если мы хотим очистить себя от блудной страсти, мы должны не только молиться, но и на деле противиться ей. Если мы хотим избавиться от гнева, мы не только молимся против гнева, но и на деле противимся. И так же, если мы хотим избавиться от пустословия, мы должны на деле противиться ему и одновременно молиться, при этом понимая, что полной победы, полной чистоты можно достичь только тогда, когда избавимся от всех страстей. Поэтому задача эта очень трудная при всей своей внешней простоте.

А что значит "как сначала поведешь себя в монастыре"? Ревностно относиться к своему послушанию, ревностно относиться к своей духовной жизни - вот что нужно с самого начала. В монастыре повести себя сначала хорошо невозможно. Если какая-нибудь сестра, допустим, имеет гневливость, то как она вмиг станет кроткой? Конечно, у нее не получится. Она будет спотыкаться и падать, вновь и вновь этим грехом грешить, и тут ничего не поделаешь, тут необходимо терпение, покаяние, понуждение себя, это может растянуться, и скорее всего так и будет, на многие годы. Не в буквальном смысле говорится, что как изначала себя поведешь, так и дальше будет, потому что это просто невозможно. Кто хочет и пытается надеть на себя такое ярмо, но вдруг вновь и вновь падает и приходит от этого в отчаяние, тот поступает просто неразумно. "Свои страсти нужно терпеть, - говорит святитель Игнатий (Брянчанинов), - так же, как мы терпим недостатки ближних". Конечно, не так терпеть, чтобы примириться с ними, а потерпеть вот эту борьбу со страстями. А доброе начало послушницы состоит в том, чтобы иметь ревность, иметь усердие к главным добродетелям, от которых происходят все остальные. Главные же добродетели - это непрестанная молитва, внутреннее внимание, откровение помыслов, послушание старице, послушание настоятельнице, смирение перед сестрами. Вот это начало. Если оно будет, если будут эти основные добродетели, в особенности непрестанная молитва и послушание, понимаемое как послушание прежде всего старице - то есть в духовном отношении, тогда все постепенно придет. Вот в чем нужно положить доброе начало. Кто этого не сделал, у того потом может все пойти наперекосяк. Ведь если фундамент криво положат, то и стена будет неровная, может даже треснуть или рухнуть. Те основные добродетели, которые я назвал, - это фундамент, а все остальное постепенно придет. И кроме того, еще очень важный момент - отбросить всякие мысли об уходе из монастыря. Потому что если человек думает, что в крайнем случае он может уйти, то, значит, он всегда будет нетвердым. Он будет думать: "Ну, если что, так я уйду. Или в мир уйду, или в другой монастырь". А когда он отсекает эту мысль, то ему ничего не остается, как только слушаться. И еще должна быть одна важная мысль - подоплека всех наших действий: мы должны понимать, что нам совсем не обязательно исполнять свои желания. В миру люди обычно видят цель жизни в том, чтобы все их желания исполнились. Возникло у человека желание, греховное или доброе, - он стремится всеми силами претворить его в жизнь. А мы должны иметь в виду, что делать это совсем не обязательно, в особенности если желания наши греховные. И когда мы будем иметь такой вот настрой, такой взгляд на вещи, тогда нам уже легче будет бороться с грехом. Мы знаем, что желание исполнять не нужно, если нам заведомо известно, что оно греховное, и тогда уже будем искать средства для того, чтобы победить грех. А если мы заранее считаем, что в крайнем случае можно и исполнить какое-нибудь желание, тогда, конечно, мы прежде вступления в битву уже примирились с поражением. Но самое главное, еще раз говорю, - непрестанная молитва и послушание. Это те две лепты, которые наша душа, подобно бедной вдовице, может пожертвовать Богу. И это может оказаться больше того, что древние подвижники давали Богу от избытка своих способностей. А у нас больше ничего нет - мы нищие, убогие люди, немощные во всех отношениях.

Вопрос. Необходимо ли для исповеди помыслов доверие к наставнику или достаточно верить, что наставник дан тебе от Бога?

Ответ. Если ты веришь, что наставник тебе дан от Бога, то, мне кажется, это и есть величайшая степень доверия, - Богу-то мы верим.

Вопрос. Если Господь знает, кто будет спасен, но вместе с тем не оказывает никакого давления на свободу выбора человека, то может ли наша деятельность повлиять на предопределение Божие?

Ответ. Зачем об этом думать? Вот у меня такая мысль: если бы даже существовало предопределение Божие о том, что я, такой вот грешник, должен погибнуть, я, мне кажется, не примирился бы с этим. Как я могу примириться? Мне говорят: "Знаешь что, Вася, у тебя никакого выхода нет, мы тебя сейчас потопим, и все". Разве я не буду сопротивляться: "Ну, раз нет выхода, так топите"? Поэтому незачем об этом рассуждать, нужно заботиться о своем спасении. Христианское учение всецело есть учение именно о спасении, и справедливо говорит святитель Игнатий, что спасение нужно погибающему. Мы все должны осознавать себя погибающими. И в этом смысле мы имеем на себе какое-то страшное предопределение: мы все обречены на погибель, если не приложим все усилия; и с помощью Божией едва-едва можно спастись. Зачем нам рассуждать о том, предопределено ли или не предопределено. Допустим, П. решит, что ей предопределено спастись, и она скажет: "Знаете что, я в швейную мастерскую не пойду, потому что и так я спасаюсь, лучше мне шоколаду принесите. И К. приведите мне сюда, а то мне скучно". Или наоборот, человек, который предполагает почему-то, что о нем существует предопределение Божие, будто он погибнет, также не будет заботиться о своем спасении. Не знаю, справедливо ли мое мнение с догматической точки зрения, но мне кажется, что предопределение Божие можно изменить как в одну, так и в другую сторону. Иначе зачем в Апокалипсисе было бы сказано, что имя того, кто что-то опустит из этой книги, будет вычеркнуто из Книги Жизни? Значит, можно оказаться и вычеркнутым. А если кого-то исключат, тогда место освободится и, может, меня впишут. Вот и все. А так мы будем думать: "Все предопределено. В бухгалтерии - там спастись невозможно… Вот на кухне - да, там можно спастись".

Вопрос. Что означают слова Спасителя: "Всяк бо огнем осолится, и всяка жертва солию осолится" (Мк.9:49)?

Ответ. Всяк бо огнем осолится - это касается каждого человека. Пища без соли для обычных людей, а не для каких-то натуропатов, безвкусна. И всем известно, что с самой глубокой древности пищу всегда солили. Когда ее солят, она приобретает вкус и становится пригодной к употреблению. Соль добавляется везде. Если соли нет, пища становится отвратительной. Так и всякий человек. Если в нем будет огонь благодати, огонь ревности, тогда он приобретает "вкус" и становится пригодным для вечной жизни. А если в нем этого нет, значит, что бы он ни делал, ничего не выйдет.

И аще око твое соблажняет тя, исткни е: добрее ти есть со единем оком внити в Царствие Божие, неже две оце имущу ввержену быти в геенну огненную, идеже червь их не умирает и огнь не угасает. Всяк бо огнем осолится, и всяка жертва солию осолится (Мк.9:47-49). То есть если у нас не будет отречения, не будет такой жестокой борьбы с собой, не будет такой ревности, то наша вера теряет смысл. Мы становимся несоленой пищей. И всяка жертва солию осолится. Тут сравнение взято, наверное, из Ветхого Завета, когда приносили жертвы. Всякая жертва Богу должна быть осолена. Без ревности все наши добрые дела тоже теряют смысл. Если мы будем совершать какие-то дела, но при этом у нас не будет ревности, заставляющей нас так жестоко, как сказано в Евангелии, бороться с собой, то жертва наша тоже будет несоленой и потому безвкусной. Добро соль, аще же соль не слана будет, чим осолится? (Мк.9:50). А здесь уже под солью имеются в виду вообще все христиане. Мы являемся солью мира. Если мы потеряем свою соленость, то уже нам не от чего осолиться. Имейте соль в себе. То есть нужно иметь ревность, потому что иначе, если мы ее не будем иметь, то и взять неоткуда. Больше мы ниоткуда, извне этого не получим. Здесь несколько раз употребляется слово "соль", но в разных смыслах, по отношению к разным предметам. Во-первых, мы должны осолиться огнем; во-вторых, должна осолиться наша жертва; в-третьих, мы должны быть солью соленой, то есть солью, соответствующей своему назначению; и в-четвертых, мы должны иметь в себе соль, то есть не быть безвкусными, пресными.

8 января 1999 г.

Игумен Авраам (Рейдман)
Благая часть. Беседы с монашествующими. - Новотихвинский женский монастырь

 






Copyright © 2001-2007, Pagez, hosted by orthodoxy.ru
Православное книжное обозрение