страницы А.Лебедева [pagez.ru]
Начало: Тексты, справочники и документы

О. Валентин (Свенцицкий)
Граждане неба. Мое путешествие к пустынникам Кавказских гор

ОГЛАВЛЕНИЕ
I. Как я искал пустынников. Ехать или не ехать? "Строитель монастыря". "Член Государственной Думы"
II. Дилижанс Сухум - Цебельда
III. "Гостеприимный" Феопемпт. О. Иван о пустынниках
IV. "Испытание". По долине реки Кодор
V. Праведный Филипп
VI. Дорога до Аджар. У подножия горы
VII. О. Никифор
VIII. Вечерня. "Таинства". Ночь
IX. О. Вениамин
X. "Помещик"
XI. Лисичка
XII. Дорога на Брамбу. Встреча. Объяснение. Земной поклон
XIII. О. Сергий
XIV. О. Исаакий
XV. Пустынники и монахи
XVI. Утром. Подъем на гору
XVII. На горном хребте
XVIII. Разбойники
XIX. Последний день
XX. Обратная дорога

VII. О. НИКИФОР.

Мы выходим на просторную, открытую поляну. Я вглядываюсь. Келью посредине поляны видно еще совершенно ясно: она похожа на небольшую, низенькую крестьянскую избу.
О. Иван показывает мне рукой на другой конец поляны и радостно говорит:
- А вон и о. Никифор! Слава Богу! Теперь, значит, все хорошо будет. Я боялся, что он ушел в церковь.
Быстрым, бодрым шагом навстречу нам шел старик невысокого роста. Очень худой. С маленьким личиком и громадной белой бородой.
О. Иван представил меня:
- Вот наш московский гость, о котором говорил брат Сергий.
- Пожалуйте, пожалуйте, - совершенно молодым голосом быстро и звонко сказал о. Никифор.
Меня поразили его глаза и даже, вернее, взгляд его. Он не смотрел прямо и пристально. А взглядывал искоса, боковым острым взглядом. Глаза у него очень большие, серые, светлые. И от этого странного бокового взгляда является почти физическое ощущение, что видит он дальше, чем обыкновенный человеческий глаз.
Я почувствовал сразу, что передо мной не просто "хороший человек", а какое-то явление высшего порядка.
И о. Сергий, и о. Иван очень понравились мне. Я видел в них людей, ушедших далеко в духовном отношении, понимал, что есть у них чему поучиться. Но тут было другое. И с о. Иваном, и с о. Сергием я все же стоял на каком-то общем уровне: пусть они выше, я ниже, но мы величины соизмеримые. А здесь разница не качественная, а по самому существу. Просто совсем другое. Про о. Никифора нельзя сказать, что он "лучше" о. Ивана. Он не соизмерим ни с кем другим. Точно и я, и о. Сергий, и о. Иван - люди, а о. Никифор - некое существо иного порядка...
И было странно видеть, как он хлопочет с умывальником, с полотенцем, с чайником. Но и в этих мелочах было что-то особенное, и отношение к его словам, часто шутливым, тоже особенное...
Он подавал свое грубое полотенце, и на мои слова:
- Спасибо, у меня в сумке есть свое... возражал:
- Уйдете, будете своим утираться. А здесь моим утирайтесь.
И в тоне, и в лице его было что-то такое, отчего сразу становилось ясно, что надо делать так, как он говорит.
Вначале несколько раз на такие мелочи я как-то по инерции возражал ему. Он окидывал меня своим боковым острым взглядом и сейчас же соглашался:
- Хорошо, хорошо... Как лучше! Делайте, как лучше!..
Пока мы приводились в порядок, о. Иван рассказывал о. Никифору о встрече в духане с больным монахом.
- Вы сказали, что он душевнобольной? - обратился ко мне о. Никифор.
- Да. Я в этом уверен.
- Очень рад такому гостю, - неожиданно, скороговоркой бросил мне о. Никифор.
Ушел к себе в келью. Принес хлеб. Поставил на стол посуду и подошел ко мне.
- Вы знаете, - сказал о. Никифор, - в монастыре, может быть, и больше душевнобольных, да их не видно, а в пустыне видно. В пустыне все делается видно. Здесь на виду стоим. На горе! Там и то, и другое незаметно может быть, а здесь какой ни на есть, а должен быть конец: или спасешься, или погибнешь. Здесь человек неузнанным не проживет.
О. Никифор говорил очень складно, ясным, молодым голосом. Но в словах его было еще что-то другое, какая-то особенная убедительность. Не возникало даже тени сомнения или попытки "не соглашаться". Как будто бы то, что говорил о. Никифор, было не какое-либо "его мнение", а "то самое", "наверное", - и это надо было не "обсуждать", а просто "слушать".
До поздней ночи просидели мы на поляне с о. Никифором.
Кругом черной стеной стоял лес. Острые зубцы вырисовывались на светлом, звездном небе. По всей поляне, точно восковые свечи, вспыхивали и гасли летающие светляки. Я видел их и раньше на Кавказе, но никогда не мог представить себе такого количества. Тысячи, тысячи таких огней горело в лесу. И откуда-то издали несся странный тревожный звук:
- У-гу!.. Угу-гу!..
Точно где-то далеко-далеко звал к себе человеческий голос.
Это кричал филин.
О. Никифор говорил тише. Наклонялся близко ко мне. Глаза его и в темноте, были все такие же острые и ясные. Белую бороду ветер отдувал в сторону, и весь он казался сказочным лесным дедушкой...
- Я в миру скверно жил, - говорил о. Никифор - а о пустыне с самого детства думал. Тут таинство. Вы послушайте-ка, милый братец. Был я приказчиком галантерейного магазина. Потом сам хозяином стал. Богато жил. Жена была хорошая, тихая... А я жил очень скверно. Все, что в голову приходило, то и делал, точно узнать хотел, что из этого выйдет. Мать у меня была. Она говорила мне: "И день и ночь о тебе молюсь, а ты все живешь по-прежнему". Я просил: "Не бросай, еще молись". Жена померла скоро. И стал я чувствовать: пока от денег не освобожусь, ничего не выйдет. А отдать их сил нет. И стал я сам себя обманывать: вместо того, чтобы просто отдать - мотать их. Решил все извести! Извел. И вижу тогда, что могу. Но все еще связан был. Только когда к Новому Афону подъезжать стал, почувствовал, что освобождаюсь. Долго на Новом Афоне жил, а сам все о пустыне думал. Терпел, терпел. Нет, вижу, надо идти... И ушел... И вот какое таинство! Едва не погиб в пустыне. Рассудка было лишился.
О. Никифор отвернулся и долго смотрел в темноту.
- Как же это случилось, о. Никифор? - спросил я.
О. Никифор молчал.
О. Иван тихо сказал:
- Не так молился...
- Как случилось? - снова начал о. Никифор. - Не так молился. Десять лет жил - и все не так. Едва не погиб. Бога в зрительном образе представлял. Молюсь и вижу на небе Господа Иисуса Христа одесную. Думаю, ему кланяюсь. А это - демон. Этакое таинство. Братия указывала мне - не надо так молиться. Слова эти, аки копье, сердце поражали, обозлюсь - уйду. И опять молюсь по-своему. Теперь я дар имею, как войду в церковь, вижу, кто из братии так молится... И ведь таинство какое, милый братец! Молюсь, бывало, вижу зрительно пред собой самого Господа. Устанет ум смотреть, хочу его оттуда назад свести, а демон новую картину открывает, полчище ангелов. Опять интересно для ума - опять смотрю... Хочу оторваться, - опять новое является... До того измучился, чувствую, еще немного и ум сам пойдет туда и как бы отделится от меня, и я тогда сойду с ума. Приходит один монах, и я говорю ему:
- Сегодня или завтра я с ума сойду.
- Да что ты, отец, ни из чего этого не видно.
- Не видно, потому что это таинство. А мне самому видно.
Сам уж и бороться не могу. Что же думаю? Господи, пощади создание Свое!.. Вечером прочел я вечерню, лег спать. Ночью встал акафист читать. И вот таинство, милый братец; чувствую, как сама благодать входит в меня. Читать не могу. Стою недвижим. Дух овладевает плотью... Чувствую, все переродилось. Все стало живое. И такая тишина и мир, что передать не могу. И слышу: "ищи в сердце!" Тут я все понял. Стал благодарить Господа... Пощадил создание Свое. Слава Тебе, Господи... Другим человеком стал. И тогда я пошел! То есть, как пошел? Летел! Не то, чтобы я представлял себе, что лечу, а прямо не знаю, что со мной делается: лечу, как стрела, и каждый день все новое, все новое открывается и, главное, чувства все - живые.
Так длилось года четыре. А уж как дьявол старался в это время. Я чувствовал его приближение издали. А придет, - подойти боится. Видит, что я могу не пустить его... Теперь опять трудное время наступает для меня. Помози, Господи! Надо мне безмолвие. Как ушел из Драндской пустыни, так и стал на одной точке. Не двигаюсь...
- Почему же вы ушли из Драндской пустыни?
- Испугался! - неожиданно ответил о. Никифор.
- То есть, как испугались?
-'Разбойников испугался. Придут, отнимут все - и нужное, и ненужное - это я ничего, терпел. Но потом бить начали - не вынес! Бывало, встанешь на молитву, а сам думаешь: вот-вот сейчас придут разбойники. И молиться не можешь. Один раз стою на молитве, входит человек и спрашивает: Корову не видел? - "Нет! Какая же здесь может быть корова!" - Выходи, - говорит, - выходи из кельи. Взял меня за руку и тянет. Иду за ним, - смотрю: у стены двое еще притаились; как вышел я, прямо ко мне бросились. Приставили кинжал острием к сердцу. Не боялся нисколько, только об отдании живота думал: "Господи, пощади создание Свое"! - Деньги! - говорит. "Нет, - говорю, - какие же у нас деньги!" Поискал, поискал - нашел две копейки. Дал. Взяли! Один только обозлился, ударил по щеке кинжалом, не острием. Другой взял вот так рукой за щеку, посмотрел, не разрезал ли. "Нет, - говорю, - ничего, не разрезал". Грозит мне: никому не сказывай! " Не скажу..." А один раз умалишенный пришел. Этот не грабить, а так. Да буйный. Ударил меня в грудь концом палки. Палка была крепкая, из пальмы. Сжался я весь в угол. Ну, думаю, если еще раз ударит - конец! Господи, пощади создание Свое! Нет, не тронул больше. Один брат со мной жил. На него бросился. Так ему все зубы выбил. Кровь изо рта льется. Я говорю: "Господи, да не бей ты его. Что же ты делаешь!" Ушел, слава Тебе, Господи. Оставил... Да... Много всего было...
- О. Никифор, - сказал о. Иван, - а ведь им отдохнуть нужно.
- Да, да... С дороги надо отдохнуть, - заторопился о. Никифор. - Что же это я. Пойдем, о. Иван, проводим.
До кельи о. Герасима, где я должен был ночевать, дорога идет лесом. На поляне казалось светлее от звездного неба, а в лесу совсем темно. О. Никифор просит меня дать ему понести мою сумку.
- Нет, нет, я сам. Что вы, о. Никифор.
- Ведь вы крутых косогоров боитесь?
- Боюсь.
- Там косогор будет - вы с сумкой не пройдете.
Я отдаю ее.
И когда сумка уже в руках о. Никифора, он тихонечко смеется и говорит:
- Я пошутил, косогора не будет.
Келья о. Герасима, которую он бросил, и сам ушел строиться на другие горы, поближе к монастырю - имеет жилой вид. На столе стоит чашка, восковая свеча. На гвозде висят полукафтанье и четки.
- Вам будет покойно здесь. Спите с Богом, - говорит о. Иван.
Прощаемся. Уж совсем перед тем как уходить, о. Никифор говорит мне:
- Об о. Иларионе и о монастыре я вам вот что скажу:
был он здесь. Были и другия братья. Внизу, под горой. Много спорили. И вот, когда я ушел от них и поднялся к себе на гору, вдруг увидел перед собой на одно мгновение - аки молния блеснула - воина. И сказал воин: поздно строить монастыри! Ну, спаси Господи, отдыхайте.
Он по-светски подал мне руку.
- Утром я разбужу вас, - сказал о. Иван.
Будить меня не пришлось.
Когда я встал и вышел из кельи, солнце еще не поднялось из-за гор, и утренний туман дымился над дальним лесом.
Поляна, на которой стоит келья о. Герасима, гораздо меньше, чем у о. Никифора. Лес придвинулся совсем близко: с одной стороны кельи, поднимаясь в гору, с другой - спускаясь уступами. Около кельи разбит небольшой огород. Посажены картофель и несколько кустов фасоли. Из-за леса поднимается хребет снежных гор, и общее впечатление от всего совсем иное, чем у о. Никифора. Там веселое, открытое, ровное место. Здесь - глухое, замкнутое, одинокое... Зелень густая, темная. И келья хоть и больше, чем у о. Никифора, но неуютная, почти враждебная.
Когда пришел о. Иван, я сказал ему о своих впечатлениях. Он согласился со мной, но прибавил:
- А я не люблю открытых полян. Такие места нравятся мне больше.
Снова, по той же тропе, что и вчера ночью, пошли мы к о. Никифору. Недалеко от кельи - колодец. Стоит крест. Земля черная, холодная от сырости. В лесу глубокая тень. Травы мало. Сухие листья лежат как перина, и нога тонет в них.
Чем ближе к поляне о. Никифора, тем выше и реже становится лес. Светлеет. На открытых местах яркими пятнами выбивается зеленая трава.
На самом краю поляны о. Никифора стоит маленькая-маленькая копна сена, аккуратно покрытая навесом от дождя.
- Зачем это сено о. Никифору? - спрашиваю я о. Ивана.
О. Иван улыбается.
- Продает.
- Продает? Да кому же оно здесь нужно?
- Поселенцам.
- Как же они берут его отсюда?
- Да о. Никифор на себе носит.
- С горы?
- Да. Так по охапке и носит.
- За сколько же продает он это сено?
- За три рубля с доставкой, - смеется о. Иван. - Поляна хорошая, - прибавляет он, видимо любуясь открывшимся видом.
Действительно, поляна хорошая!
Ровный зеленый, скошенный луг. Маленькая келья. Огородик около нее. А по краям такой славный смешанный лес: тут и дуб, и липа, и сосна. Дальних гор не видно, и если забыть дорогу к о. Никифору в гору и безлюдье кругом, можно подумать, что это не келья пустынника, а приветливая лесная сторожка.
О. Никифор ждет нас у кельи.
Подходим.
Я спрашиваю о. Никифора, можно ли его снять.
Он улыбается и говорит:
- Что же выйдет? Келья, а около нее старик-пустынник: само дело велит сняться!
Я снова рассматриваю его. И снова теперь, уже при дневном освещении, он производит на меня впечатление не человека, а лесного дедушки. Снова поражают глаза его, острый, боковой взгляд. И непередаваемое, почти физическое ощущение, что взгляд этот видит самое сокровенное в душе.
На столе уже расставлены стаканы, стоит чайник с кипятком, нарезан хлеб, и в большой чашке дымится вареный картофель.
О. Иван читает молитву. Громко, отчетливо. О. Никифор делает "возглас" шепотом, точно вздыхает, слышны только отдельные слова:
- Молитвами святых отец наших... Господи... помилуй нас...
Садимся за стол, и о. Никифор начинает угощать нас. Сегодня "разговенье": первый день после Петровского поста. О. Иван принес из монастыря в подарок о. Никифору рыбу-кутум. У меня с собой сыр и консервы. О. Никифор пробует все охотно, ест и хвалит:
- Такого сыру никогда не ел!.. Рыба-то необыкновенная какая-то... Меня он уговаривает:
- Вы мало едите. Вам больше надо есть. Дорога трудная впереди.
О. Иван вспоминает, как побывал у пустынников один иеромонах и потом осуждал их:
- Ничего особенного в них нет. Едят по два раза в день.
О. Никифор слушает внимательно и очень серьезно говорит:
- Так и надо. Мы не можем слишком сильно поститься. Господь от человека требует не голода, а подвига. Подвиг - это то, что может человек сделать самого большого по своим силам, а остальное по благодати. Силы наши теперь слабые, и подвигов больших Господь с нас не требует. Я пробовал сильно поститься. И вижу, что не могу. Истощаюсь - нет сил молиться, как надо. Однажды так ослаб от поста, встать правила прочесть не могу. Господи, думаю, пощади создание Свое. И слышу в сердце: не вставай - лежи, пока поправишься. Так Богу угодно...
После чая о. Никифор и о. Иван предложили пойти гулять.
- Покажем вам наш лес, - сказал о. Никифор. Мы спустились немного вниз и пошли некрутым косогором, без тропы, прямо по лесу, по мягким прошлогодним листьям. Дошли до маленькой кельи о. Никодима. Посидели около нее. И снова вошли в лес. Спустились еще ниже, до глубокого, глухо заросшего оврага. Через овраг перекинут "мост": громадная пихта с густыми, теперь полусгнившими ветвями.
- Этому мосту, - сказал о. Иван, - лет пятнадцать будет. Рубил пустынник дерево, а оно не вниз упало, а поперек оврага. Приделал он перила, обрубил с одного боку ветви, и вышел мост.
Это место одно из самых красивых в лесу о. Никифора. А в общем весь лес напоминает среднюю полосу России. Не очень высокие дубы, липа, вяз, орешник. Открытые поляны. Темные, поросшие густой зарослью,овраги. Пахнет грибами, прелыми опавшими листьями и какой-то травой, напоминающей нашу мяту.
Мы идем все по новым местам. Но, к удивлению моему, выходим к тому же месту, откуда вошли: до этим горам и оврагам совершенно теряешь направление.
Солнце стоит высоко. Поляна о. Никифора залита ярким светом. Меня снова тянет в лес.
- Я пойду, похожу, о. Никифор.
- Идите, идите. К четырем часам ждать вас будем слушать вечерню.

о. Валентин (Свенцицкий). Граждане неба. Мое путешествие к пустынникам Кавказских гор. 1915 г.
 






Copyright © 2001-2007, Pagez, hosted by orthodoxy.ru
Православное книжное обозрение